По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Илья оформил меня на полтора месяца на ремонт школы – это на самое нищенское пропитание – с правом жить при школе, обоснование временной прописки.

8 июля. Пишу в тетрадь и неизменно думаю: никак не научусь легко и точно записывать на бумагу свои мысли, хотя вынашивать мысли тюрьма и лагерь научили. Наверно, признак безграмотности и бескультурья. Внутренняя скованность, замкнутость – и это, похоже, факт необратимый. Мне ведь не образование нужно, мне бы статью на колене написать. Для того и эти записи затеял.

Сейчас подумал: а почему я не сопротивляюсь, почему отдаюсь судьбе? Ведь говорит же Илья: хватай Ульяну с собственным домом и устраивайся работать в любое место – через год распоряжайся собой… А я не хочу. И не потому, что надеюсь на что-то лучшее. Мне и просто выжить надо. Если же я теперь изо всех сил напрягусь – я сломлюсь. Слег же в Новосибирске в больницу, и это завтра же может повториться. Так что, если бы Марута сказала: будешь зиму работать в глуши, – я бы поклонился ей низко и тотчас же взял бы свой аттестат и заявление из пединститута.

Илья определил мне по договору работу: я один буду чистить и красить школьную крышу. Обещал прилично заплатить. Что ж, не очень тяжело: сам хозяин, и на свежем воздухе, гарантия – не задохнусь.

11 июля. Посоветовался с маляром, сделал приспособления – лестницу-стремянку, валик отремонтировал, металлическую щетку на рукоять прибил, чищу-крашу. Работаю рано с утра и до двух пополудни. Иду обедать в доковскую столовую. Затем отдыхаю, пью чай и думаю… Думаю не о работе. Думаю почему-то о семье. Затосковал, но не как самец, этого нет, а просто по-человечески затосковал. Жену отдельно не хочу, детей отдельно не хочу – хочу семью: тишины и уюта, чтобы вот так прийти и сесть – дома. (Любопытная деталь-зачетка: Илья говорит, когда возвращаюсь из школы, то прохожу не разуваясь к дивану, сажусь и закуриваю. И только после такого «надругательства» и чувствую, что пришел домой, где наконец-то я – хозяин.) Прийти в свой угол – как же нас крепко приучили к углам, к камерам, к забегаловкам и к авоськам! – и хоть как-то отстраниться от тирании власти, от филистеров и кастратов ума и духа. И тоскливо, потому что понимаю – все это для меня несбыточно. Точно знаю, что не будет у меня уюта, не будет семьи, как не буду я и старым.

* * *

Любопытно: этим же числом помечено первое письмо, присланное мне из Томской области. Письмо большое, но приведу его целиком:

* * *

«Здравствуй, брат Пантюша! Ты, наверно, уже и третьего наследника родил, а я как «то самое в проруби» – болтаюсь и ни к какому краю не могу примерзнуть. В дедовы времена более разумно было: являлись на землю люди для семьи, для брани, для иночества – каждому свое. А теперь все чохом должны ходить в детсад, учиться, жениться, работать – обогащать преступную власть, чтобы власть еще беспощаднее эксплуатировала подданных.

Занесло меня. Пишу тебе уже из соседней, из Томской области, куда меня увлек – уволенного и лишенного прописки – один бесшабашный русский человек по имени Илья, и я ему буду благодарен вечно, нет, не потому, что через него устроился – я и теперь не устроен! – а потому, что в мою тяжкую минуту нашелся человек – помочь. Хотелось бы схорониться в самую что ни на есть глухомань – в сельскую школу. Я и физически работать могу, но, веришь ли, обалдеваю, как только представлю эту молотящую бесконечность. А в школу, с детьми – это неплохо бы. Обещают – в ссылку.

А живу я даже странно: точно готовлю себя к чему-то более достойному, нежели то, что меня окружает. Наверно, о себе так говорят только шизики, но во мне, как второе я, живет и главное предназначение, но определить и даже понять его я не могу, хотя, по крайней мере, весь этот лагерный протестантизм – порожняк, лишь для понимания действия и проявления предмета… Подумал: это я, наверно, хочу убедить тебя в том, что я не совсем идиот, хотя и живу по-идиотски и менять что-то не способен. Я, Пантюша, жду сигнала. Думаю, что сигнал этот должен скоро поступить, по крайней мере в ближайшие годы. Иногда сожалею, что побег мой боком выходит: крашу на школе крышу – и нитрокраска, и ветерок поверху – болит грудь… А иногда я даже пугаюсь: а вдруг – и никакой трубы, никакого зова, никакого сигнала? Тогда все это – зачем?

Пиши. Поклон семье. А.Р.».

* * *

12 июля. Взял в школьной библиотеке все учебники истории. Даже при беглом просмотре дрожь охватывала – чудовищная ложь. И вот этой ложью забивают головы десятки лет, а одно время ведь и вовсе историю не изучали. Расчет прост: создать страну беспамятных рабов. Хотя может статься и другой вариант: рабы обернутся вандалами – и, разрушая все и вся, передавят своих учителей и судей, своих творцов. Школа – долгостройная машина, и, чтобы ее низвести до идиотизма, достаточно всю педагогическую гвардию посадить на нищенскую зарплату – все развалится, все будет доведено до ручки. Не обязательно прямо разрушать, достаточно обесценить труд – обесценится и идея. Так уже разрушили сельское хозяйство, медицину, педагогику. На будущее – постоянный голод, отсутствие медицинской помощи и культуры. А это прямой путь к деградации и вымиранию народа.

Мы – погибающие. Мы – гибнем.

Что нас губит или кто наш губитель? – вот вопрос.

13 июля. И как это вообще возможно?.. Я не только арестован и посажен безвинно, но я еще и вышвырнут на улицу. Комната, где я жил, где оставалась матушка – разграблена и передана в пользование другим. Вышвырнули из лагеря: ни денег, ни угла, где бы преклонить голову, и если здоровье подорвано, то с улицы не уползти. Или возраст. И тогда один путь – Захария… И вот все это вмещается в параграфы законов и конституции.

О чем говорить…

14 июля. И все-таки черный я человек. Всюду грезится мне зона. Обошел Асино, огляделся, выглянул за город – лагерь, честное слово, лагерь, и всего-то, что проволоки вокруг нет.

15 июля. Не знаю, что это во мне – слабость, бесхребетность, подавленность. Ведь даже нищий должен сохранять личное достоинство. Голодный не в праве выказывать себя голодным; раздавленный в неволе внутренне должен оставаться свободным. Кто-то говорил, что в России рабство было, но