По грехам нашим - Борис Федорович Споров

30 ноября. Давно лег снег и даже не подтаивает… А я почти две недели, как говорили в цехе бабы, гудел – со дня рождения. Такое впервые в жизни. Все впервые. В цехе сочувственно покрывали, и начальник цеха при встрече без злобы хмурился: кончай, кончай… Оказывается, на моей работе от случая к случаю дозволительно гудеть. Все впервые, как будто только-только в жизнь вхожу. Зато сразу и понял природу пьянки. Пьют люди, чтобы саморазрушиться: разрушается природа в целом, а человек – составная природы. Стоит прекратить ее разрушение – духовное и физическое, – как и человек откажется от всякой дури.

Ездил с экскурсией от цеха на ГЭС. Сооружение любопытное, но настолько примитивное, громоздкое и неестественное, что, естественно, – и малополезное. Энергию надо брать из космоса, из околоземных завихрений, а не из искусственного водопада. Это намного примитивнее ТЭЦ. А еще в запасе такой столб воды, что сравним он с дамокловым мечом над людьми.

Ехал в автобусе, смотрел на лица – до чего же усталые, как будто только-только отработали смену или освободились.

5 декабря. Вновь напился. И вру я себе, вру… А надо бы откровенно: льзя ли вот так жить, как живу? Если да, то надо искать жену с квартирой, обретать путевую профессию – и жить. Удовлетворит? Нет. Вот потому и захмеляюсь.

И я был в положении Ростова. Меня спасла семья. Экономически было и есть невыносимо трудно, но врать себе я не врал, не обманывал сам себя, а это для человека – важно.

7 декабря. И ворвался в мой тихий закуток нечистый – участковый милиционер. Для знакомства: «Маю право». Покрутил-повертел паспорт, отбросил на стол.

– За что сидел? – спрашивает.

– За драку… год, – отвечаю.

– Ты что мне заколачиваешь, у тебя же на роже написано – не меньше пятерки… Ладно. Ты, я смотрю, под балдой все ходишь. Смотри. А то в двадцать четыре часа выселю; прописка, однако, временная. И не залупайся первый, у нас тут блатных шибко много – в один момент ноги из того места выдернут…

И ушел. Что ли не знает мою статью? Все равно вонько, как после Швабры, та же гниль. Могут войти, проверить, нахамить – молчи и не дыши. А докладываться, так уж точно нигде не затормозишься, как волка затравят. И это свобода, освобождение?! Курва… Если не начну окончательно разваливаться, если переживу и эту пересылку – буду сопротивляться; надо найти такую возможность – и сопротивляться.

За чаем одна из хозяек говорит:

– А ты, однако, Андрей, или чё, из лагерников?

– Из них, – отвечаю беззаботно.

– А то он и гугнит: смотри, кого на постой зовешь. Или я звала, сам и пришел. Ты бы сказался.

– А что говорить…

– Оно и так верно, – согласилась. – Мой как угодил аже до войны, так и не возвернулся, однако.

Я даже вздрогнул: во – жена Захария.

– За что он у вас? – спрашиваю.

– Да человека во враге порешил…

Дышит жаром самовар, падают через прогоревшую решетку раскаленные угольки. Пьют сестры чай – и я с ними. И опять же в рот заглядывают: «Ну-тко, еще молодой, а зубы съел…»

15 декабря. Все хотят побольше заработать, а заработать не дают – советский стимул производительности труда. Как в лагере зачеты – освобождают по зачетам и по двум третям, но лишь того, кого сочтут достойным освободить… И вот стучат штампы, звенит сталь, прихватывают штамповщицы и обеденный перерыв, приходят пораньше или остаются сверхурочно, а тут и администрация подшустрила – субботы и без того сплошь черные, теперь и воскресенья чернят.

Не то чтобы я такой шустрый – не хочу глотать приманку, но взывает к негодованию государственная агрессивность. И хоть в чем-то могу я противопоставить свою волю! И я на цеховом собрании сказал: если будет приказ по заводу, я могу выйти в воскресный день, но как исключение и как положено в таких случаях – за двойную оплату. Работать же в субботние и воскресные дни по призыву начальника цеха или мастера я отказываюсь… Общая тишина, и начальник цеха: «Заставлять я не имею права. На нет – суда нет».

Кончилось собрание – и мне выражают «соболезнование»: и нельзя-то так говорить, и работу хорошую бригаде не дадут, и премии, знай, теперь лишимся… В конце концов я взвинтился от этой стадной покорности и решил бесповоротно: сверхурочно и на час не останусь. Вот и здесь обозначился конфликт с большинством.

17 декабря. Болит и болит голова.

18 декабря. Подошла сегодня ко мне Клава – пожилая, лет сорока пяти, штамповщица и говорит:

– Андрей, и что, я не пойму – ты, что ли, холостякуешь или что? У тебя семья где?

– Никак не повзрослею жениться.

– Смотри, – говорит, – остаришься. Такая ли девка в управлении кукует – двадцать семь лет, мальчонке пять лет, квартира двухкомнатная и характером добрая. Хоть, и познакомлю?

«Вот он, тот самый вариант, – думаю, – и что-то действительно надо решать». Да только взыграло дохлое, ретивое: неужели это моя, вечно первого Андрея, жизнь, моя судьба, неужели через лагерь только к этому и призван – заиметь бабу с чужим ребенком и тридцать лет до пенсии, если доживу, вгонять себя в кандалы. Значит, перевоспитали на подневольный лад, хорошо поработали опричники – оплатим честным трудом затраты на вышки вокруг зон!.. Неужели в этом все – и душа моя вся в простую матрешку укладывается?! Уж если нет ничего, значит, и не это… Я усмехнулся и сказал:

– Одинокий, Клава, одинокий… я вот восемь лет отсидел, и мне еще надо очухаться, чтобы чужую семью под ответственность брать. Ты уж пойми меня – и не говори никому об этом.

– Во-о-на, тогда-то так, – изумилась Клава. На этом и разошлись.

19 декабря. Напишу-ка Пантюше письмо – у него ведь день рождения на Николу…

Вот оно, это письмо, правда, получил я его к Новому году:

«Здравствуй, брат Пантюша! Поздравляю тебя с днем рождения (с прошедшим!) и с Николой! Как ты там живешь, как плодишься?.. Вот и я склоняюсь к тому, что ты прав: для Отечества и для нас единственное спасение – добрая семья. Да вот задача: для такой семьи нужна добрая жена и муж-пахарь. И меня тут сватали – отказался. И ее не знаю, и сам – хреновый пахарь. Живу в растерянности и в унынии, недуги обступают со всех сторон.

Вспоминаю тебя чаще других, может, потому, что только с тобой