По грехам нашим - Борис Федорович Споров

3 апреля. Начальник цеха сказал: «У меня, сам видишь, не кондитерская фабрика. Ищи в других цехах. И колхозных коров здесь нет». Уел, но безобидно. Надо уходить.

10 апреля. Приехал в аэропорт за сигаретами. Рядом оказался бородач из техобслуги. Заговорили: приходи, не пожалеешь: на свежем воздухе, зарплата, спецуха, продснабжение, в отпуск – дорога бесплатная… Поехал на завод – в два дня уволился. Оформился в аэропорт. Понятно, писулю медицинскую пришлось спрятать подальше.

11 апреля. Напичкали меня «успокоением», да только покоя нет. Уныние неистребимое. Да и как иначе? Мало того, что в неопределенности, но еще и долги отдавать некому: стена, круговая безликая стена – лишь свиная харя сменилась харей бульдожьей. А ведь снятся не только побеги… Кстати, вчера видел во сне свой побег. До конца сна бежал и бежал – до той старицы затхлой, и как упал, так и проснулся… Снятся еще сны: расплачиваюсь свинцовой монетой. Да только прямого кредитора где найти?

12 апреля. Работаю на электрокаре. Развожу по аэродрому грузы – даже к вою самолетов начал привыкать. А сегодня так беспечно катал по бетону, что подумал: «Что ли счастье обрел? Что ли дело за бабой осталось? Или угол частный на казенный сменить для полного счастья?..» И вот такая цепь дурацких вопросов. И в то же время чувствую: определись вот так жизнь моя в бытовом произволе и даже обзаведись я семьей и квартирой – прокляну я свою такую благобытную жизнь, возненавижу и себя, и семью, и все благобытие. Так и подумал: нет для меня на земле покоя. Как будто понял вдруг впервые, что в сегодняшнем состоянии духа я ветвь неплодоносящая.

А сейчас – хороший весенний вечер, я даже оконце зимнее распечатал – сижу и не могу определить собственное состояние, себя понять не могу, ясно осознаю лишь одно – все это пересылка.

21 апреля. Да, но если это пересылка, то где же оседлость?

22 апреля. Иду по залу – бабенка лет тридцати пяти прицепилась:

– Борода, закурить дай и рупь дай, выручи… в натуре, Борода.

– Ты что? – говорю.

– Ну что, что, из мариинских откинулась – вот и еду.

– Да ты не едешь – гудишь.

– Ну дай рупь – человек погибает, не жмись, Борода.

Дал рубль. Вышел на волю. Курю. Бабенка, пошатываясь, попинала в магазин. Через минуту с краснухой – и через дорогу в колок. А из-за кустов ей навстречу уже выплывает такой-то тупорылый мордоворот – видать, в ознобе. Так оба и пошамкали в кусточки. Во малина… А ведь это уже все, амбец… Только не запить, не запить самому.

30 апреля. Вот и сегодня болтается по порту. Дал полтинник. Говорю, ты что это мордоворота подогреваешь?

– Петра? Он же несчастный.

– Или срок отволок – и несчастный?

– Шесть ходок. Для него места нет на земле. Ксивы нет – гонят, и есть ксива – гонят. Скоро повяжут. А по первой ходке семерик… А ты, красивый, сколько волок?

Я промолчал, лишь рукой махнул. А она пошла в магазин.

И душа моя как будто почернела. Так с чернотой и прожил день. Все ясно: Жучка малость на публику работает. Но ведь верно, затравить человека просто, если ему, как вот и мне, с ходу остановиться негде – это же вечные лагерники, вечные рабы. Э, сколько живых примеров бродит… И может, мне просто везет, что принимают на работу, хоть временно – прописывают?..

Моя старшая хозяйка неожиданно умерла.

4 мая. Хозяйку похоронили. И удивился – зачем жизнь прожита? Никакого чувства, кроме факта свершения. Наверно, все-таки нельзя жить для того, чтобы есть, и не подозревать – для чего жить… И я – не знаю. В лагере не знал и теперь – не знаю…

Смотрю, та же бабенка спит в общем зале. Ну надо же, на том самом месте, где и я спал осенью. Разбудил – можно ли днем спать: враз увезут. Хлопает глазами да бормочет: «Начальник, ухожу, ухожу». Прохлопалась – увидела:

– Это ты, Борода… А Петра повязали, седьмую ходку пошел…

– А ты что, знаешь его?

– Где ж мне его знать? Не вместе с мужиками сижу… Что мне делать? – неожиданно спросила она.

– Мотай отсюда.

– А куда и на что? – Она напряглась, и ее отекшее лицо будто остеклилось. – Дай рупь…

27 мая. Чувствовал душой, сердце чувствовало: что-то не так. Ну, сучья власть… Вызвали после обеда в первый отдел. Сидит харя, вертухай хвостатый – маленький, крепкий, большеголовый, лысый, глаза разновеликие, одна бровь вздернута, борода с усами без боков топорщатся, и сам бесновато покручивается, на месте сидеть не может.

– Ты чо сюда пришел? Тебе чё на эродроме?! – так и заорал, так и понес, да матом, матом. Уж чего только он не выкрикивал: фашист, политик, из лагеря на аэродром – как понимать?! Почему не доложил? Срок намотать – могу! Шпионажем заниматься?! В пользу кого?! – И матом – фурыххх…

А потом и я понес, да так, что летный Кум глаза вылупил, уж и я ему и в рот, и в нос натолкал… Словом, обменялись приветствиями. Попыхтел, покрутился и объявил:

– Уволен сегодняшним днем.

Вот так и слепые в крапиве…

Томск

1 июля. Дописываю новосибирскую разлуку. Так все было непредсказуемо, что не только записывать, думать-то о происходящем было тошно.

Травят. Травят на задворках, в глубинке Отечества, травят единокровные друг друга. Парадоксы, загадки человеческой психики. Оправдываться, что служишь злу, – тем, что надо служить. Я служу злу, но я свой, я хороший. Только ведь палач не может быть хорошим, потому что он палач. Палач может быть хорошим палачом. Ленин никогда не мог любить детей, потому что он первый – царь Ирод, как и Троцкий, и детей подпускали к убийцам, чтобы размягчилась судорога их когтей. Это же так просто и так понятно. И нет оправдания ни палачу, ни вертухаю – не смей на такую службу! И весь сказ.

В тот же час я был уволен и рассчитан. Я спустился в зал ожидания с сороковкой в кармане, вновь освободившись от всего, хотя поводок на моем ошейнике был крепко пристегнут. Бабенка эта, а звали ее Надей, так и болталась внизу. Я дал ей шесть рублей, и, пока сходил в камеру хранения к кредитору, она уже появилась с тремя бутылками портвейна и с закуской в газете, и мы пошли в колок за асфальтовую площадь. Здесь были стаканы и даже кастрюля