Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– С комсомольскими делами.

– Я разве в комсомольский комитет забрёл? – улыбнулся Муртазин. – В таком случае молчу. Ну, какие дела собирается вершить комсомол? – спросил Муртазин немного погодя.

Гульчира рассказала.

– А почему к нам никогда не заходишь, Гульчира?

– Всё времени нет, Хасан-абы.

– Время у каждого в руках. Нужно только уметь им пользоваться.

Взявшись за ручку двери, Муртазин улыбнулся и покачал головой:

– Так никак не хочешь называть меня джизни, Гульчира? – И погрозил покрасневшей Гульчире пальцем:

– Ну, погоди у меня!..

Едва стихли шаги директора, Гульчира прыснула со смеху. Но дверь тут же открылась снова – в комитет начала сходиться молодёжь. Раньше всех пришла Шафика со своими подружками.

– Заходите, девушки, заходите, – приветливо встретила их Гульчира. – Усаживайтесь. Вы, вероятно, уже знаете, зачем я пригласила вас.

– Знаем… Знаем… – наперебой защебетали девушки.

– Ну и как? Надумали?

– Надумать-то надумали, да… страшновато немного, – призналась, краснея, Шафика. – Я со старшим братом советовалась. Он не против. Мать не знает, что и посоветовать. Подруги не очень одобряют. Я если перейду, то только токарем в механический. Но, говорят, резать железо – не женское дело.

– Не стали бы смеяться, – подхватила другая девушка.

– Стыд-то какой, если не справимся!.. Со старого места уйдём, на новом непригодны окажемся!..

Гульчира дала девушкам высказаться. Не прерывала, не противоречила. Из перешёптываний она поняла, что есть ещё какая-то причина, удерживающая их.

Гульчира понимающе улыбнулась. Она тоже девушка и сочувствует им. Что говорить, сейчас они одеты чисто, на них красивые платья. В глазах пестрит – такое богатство оттенков. Парням любо смотреть на них, приятно пожимать такие белые ручки. А перейдут они на станок – так не походишь. Придётся облачиться в чёрный халат, голову повязывать платком… И руки не будут уже беленькими, мягонькими… А уж маникюр – наверняка прощай! Под ногтями грязь набьётся. И полетит «мудрое» изречение Айнуллы-бабая, что девушки как цветы – украшение жизни. Да и замуж им надо выйти.

– Смотри-ка, откуда ты узнала наши мысли, Гульчира? – удивилась «пламенная» Шафика. – Ума не приложим, что теперь нам делать…

– Завтра утром придёте, скажете, что надумали. Если выразите согласие, напечатаем от вашего имени обращение к заводской молодёжи с призывом переходить на работу к станку. Вроде того, как Котельниковы сделали. Вы знаете, как рабочие отнеслись к их призыву. И ваш также единодушно поддержат. Будете первыми ласточками… А за вами уже пойдут остальные. И об этом подумайте. Договорились?

Открылась дверь. Вошёл долговязый Баламир Вафин, а за ним похожий на медвежонка Саша Уваров и ещё несколько ребят.

– Что за первые ласточки? – забасил Саша Уваров. – Куда улетают?

– Вот!.. Ничего не могу поделать с ними, Гульчира! – пожаловался Баламир. – Агитирую, агитирую, – слушать ничего не хотят.

Девушки захихикали.

– Чего зубы скалите! – сердито прикрикнул Баламир. – Вон сестра Сашки окончила десять классов… в институт не попала. Я говорю ему: веди на завод. А он смеётся…

– Ты не с Сашкой разговаривай, а с его сестрой, – сказала Гульчира. – Какой же ты джигит, если не умеешь девушку уговорить…

– Я?.. – Баламир бросил быстрый взгляд в сторону Шафики. Та опустила глаза. – Не имею ни малейшего желания.

Девушки направились к выходу.

– Так твёрдо, девочки?.. Завтра жду вашего ответа! – крикнула им вслед Гульчира.

Девушки поманили Гульчиру в коридор и шёпотом, чтобы не слышали парни, стали просить устроить всё без обращения.

– Да чего вы боитесь?

– Нет, нет, Гульчира. Если будете печатать в газете, совсем не перейдём… Кто мы такие? Что сделали? В газетах пусть пишут о таких, как Котельниковы…

– О чём это они там шептались? – спросил Гульчиру Баламир, небрежно перелистывая журнал. – Подумаешь, секреты…

– Да, секреты… – неуступчиво бросила Гульчира. – А ты даже перед девушками не стыдишься выставлять себя беспомощной размазнёй, Баламир. Да кто тебя такого полюбит?

– У него уже есть щебетуха-пташечка, – сказал, смешливо морща нос, Саша Уваров.

– Неужели?! – исподлобья посмотрела на Баламира Гульчира.

Чтобы не выдать смущения, парень ниже склонил над журналом усыпанное веснушками лицо.

– Знаешь, Гульчира, он забыл Шафику и втюрился в какую-то десятиклассницу, – выболтал Саша тайну Баламира. – Сам не видел, но люди говорят, чуточку горбатая.

– Знай себе свою Майю!.. – крикнул, зло сверкнув глазами, Баламир.

– Что Майя? Майя – как жаворонок… в небесах летает, – продолжал балагурить Саша. – Её не приходится уговаривать, чтобы в цех переходила.

6

Стояли суетливые предпраздничные дни. Председатель завкома Пантелей Лукьянович Калюков проводил бесчисленные заседания и собрания.

Муртазин, посидев около получаса на одном из таких собраний, ушёл раздражённый.

Завод не выполнил плана октября по готовой продукции: подвели заводы-поставщики. Муртазина поражало, как может Калюков разводить в такой обстановке словесную кашу, да ещё и достижениями какими-то хвастаться. А впрочем, что ему. За выполнение плана отвечает ведь директор. Отберут переходящее знамя? За это тоже в первую очередь краснеть положено директору. «При Мироныче, – скажут, – знамя всегда в наших руках было, а приехал Муртазин – живо потеряли». На пленумах, на конференциях опять-таки имя директора поминать будут.

Уже известно было, какой из заводов является ближайшим претендентом на знамя. Зеленодольский. Муртазин представил себе Чагана, расплывшегося в самодовольной улыбке, его цепкие руки, вспомнил нелепую его приговорочку: «Крутится-вертится шар голубой» – и всё в нём запротестовало. Нет, Муртазин не может этого допустить. Да Чаган его так засмеёт, что людям на глаза не покажешься.

Но главное было не в этом. Муртазин дал слово в Москве, что поведёт дело как следует. А что получается?

Он давно предчувствовал беду и не раз подтягивал и распекал начальника сборочного цеха. Но ещё чаще Зубкова. Ибо сборочный цех больше других зависел от заводов-поставщиков. А с ними вёл дела Зубков. Маркел Генрихович давал клятвенные обещания сделать всё возможное, но выполнять их не выполнял, ссылаясь на объективные причины. А какое Муртазину дело до объективных причин? Он их никогда не признавал, а сейчас тем более.

«Погодите, забегаете у меня», – мрачно думал он.

Вошла секретарша Зоечка и доложила, что из Москвы вернулся Назиров.

– Где он? Пусть зайдёт! – оживился было Муртазин. Но, бросив взгляд на пришибленного Назирова, тотчас понял всё. Карие глаза его сузились, приобрели холодно-злое выражение. Буравя ими Назирова, он коротко спросил: – Провалил?

– Да, – кивнул Назиров, заранее приготовившийся к хорошему нагоняю.

Но, к его величайшему изумлению, Муртазин не взорвался.

– Садись, – сказал он Назирову, и взгляд его смягчился. – Садись и выкладывай всё без утайки: где был, с кем говорил, почему не одобрили проект?

И когда Назиров, краснея за свою неудачливость и малоопытность, приступил к рассказу, Муртазин выслушал его уже