Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

совершенно спокойно, иногда даже одобрительно кивал головой. Даже самые критические моменты он воспринимал с редкой для него сдержанностью. Ни разу не возмутился, не прервал. И только когда Назиров явно запутывался, Муртазин переспрашивал или поправлял его. Выслушав всё, он прижмурил глаза и, уставившись куда-то в угол большого окна, задумался. Время от времени его резко очерченные твёрдые губы кривила едва заметная насмешливая улыбка. Но к кому она относилась, Назиров не знал. Не знал он и того, каких неимоверных усилий стоило директору сохранять спокойствие, и в конце концов решил, что директор ухмыляется его беспомощности в этих делах.

– Так, – обратился вдруг Муртазин к Назирову, – вы поехали в Москву с намерением наступать и совершенно не приняли в расчёт меры обороны, не укрепили, так сказать, свой тыл. Вот в чём ваша большая ошибка. Это и моя вина – не догадался предупредить вас об этом. Там, – кивнул он головой на окно, – не такие люди сидят, чтобы давать молоко просящим воду. Малейшее сомнение, малейшая неточность – возвращают обратно. Иначе ж нельзя, – закончил Муртазин со вздохом. – Сам так-то многим возвращал. Дело государственное. Приходится… семь раз отмерять, один отрезать. Ничего, не падайте духом. Надо учиться воевать. Вы пока прошли, так сказать, первый тур, – Муртазин улыбнулся. – Неудачно, это верно. Но ведь недаром говорится: за одного битого двух небитых дают. Готовьтесь, через месяц поедете ещё раз.

– Ну нет, больше я туда не ездок, – решительно заявил Назиров.

Муртазин холодно посмотрел на него, но и на этот раз не повысил голоса.

– А это, Назиров, называется трусостью. А хуже трусости нет ничего! Если вам разок дали по зубам, не отступайте, злитесь пуще. Кстати, и по зубам-то вам дали совсем легонько, не до крови. Ведь идею-то вашу не отвергли, придрались только к частностям. Отдохните – и за работу. И молчок! Никому ни звука, что проект забракован. Скажите, что оставили для более подробного ознакомления.

Назиров ушёл. Неудача Назирова не была для Муртазина неожиданностью. Ничего другого он и не ждал от первого захода. И всё же было очень неприятно. Чаган небось уже пронюхал… Потирает, по всей вероятности, руки от удовольствия: «Очень хорошо! Пусть на своей шее почувствует, что значит быть директором на периферии».

Муртазин выкурил папиросу. Мысли его снова вернулись к плану. Необходимо немедленно найти какой-то выход, иначе придётся примириться с фактом поражения. Что бы придумать?..

Снова вошла Зоечка и доложила, что приехал Семён Иванович Чаган и просит принять его.

«Этого ещё недоставало!» – подосадовал Муртазин. Но отказывать в приёме Чагану не стал.

– Зовите, – обронил он.

Чаган колобком вкатился в кабинет и долго тряс Муртазину руку. Чаган держался свободно, на приятельской ноге. Муртазин был насторожен и лишь из приличия изображал улыбку на лице.

– Впрягся, значит, – заговорил Чаган, расположившись на диване. – Крутится-вертится шар голубой?.. Как с планом? Вытянул?

– Как будто, – ответил Муртазин, чувствуя, как жаром обдаёт всё тело.

– Знамя, значит, не отдашь?

– Думаю, что нет.

Семён Иванович мгновенно смолк. Улыбка сползла с его лица. Такой вот, без маски весёлого балагура, он выглядел куда более приятным. Муртазину даже стало жаль его. Бедняга! Видно, из кожи лез, чтобы заполучить первое место в соревновании.

– А я, признай, Хасан Шакирович, всё же честный человек, – снова заулыбался Чаган и сразу стал неприятен Муртазину. – Ведь попридержи я натяжные станции – вы бы сели. Кстати, как они работают? Жалоб нет? Дай, решил, заеду к Хасану Шакировичу, своими глазами посмотрю на эти самые станции.

Они отправились в сборочный, затем в испытательный цех. Семён Иванович говорил без умолку, хвастался своими станциями, но в то же время не спорил, когда указывали на недостатки. На ходу его быстрые глазки прощупывали самые тёмные уголки цехов. И Муртазина вдруг охватило подозрение, что Чаган вовсе не своими натяжными станциями интересуется, а приехал затем, чтобы проверить, как обстоят дела на «Казмаше».

Когда Чаган уехал, Муртазин долго стоял неподвижно посреди кабинета, точно прислушивался к далёкому грому, перекатывающемуся по-над невидимым лесом, потом быстрыми шагами подошёл к телефону.

– Зоечка, Зубкова ко мне.

Маркел Генрихович, прилизанный, подтянутый, в прекрасном коричневом костюме, с ярким – в меру – галстуком, немедленно появился в кабинете и положил на стол отпечатанные на машинке листки. Это был праздничный доклад Муртазина. Но Муртазина сейчас интересовало не это. Он бросил на Зубкова тяжёлый взгляд.

– Теперь я вижу результат вашей оперативной работы, – сказал он с иронической усмешкой. – Мы, по всем признакам, не выполним план по готовой продукции…

– Не по нашей вине, Хасан Шакирович, – поспешил заверить Маркел Генрихович. – Ни Новосибирск, ни Тамбов не дали необходимейших деталей. Там сидят два моих толкача. Уверяю: детали вот-вот будут…

– Доставка как, самолётом?

– Придётся.

– А во что это нам встанет?

– Да уж не дёшево.

– Но… чтобы это в последний раз, – предупредил Муртазин. – Затем пойдите в сборочный… Растолкуйте.

Зубкову-то не нужно было растолковывать, он прекрасно понял всё с полуслова. Склонив голову в безукоризненно вежливом полупоклоне, он вышел из кабинета и прямиком направился в сборочный цех. Там он провёл «конфиденциальную беседу» с начальником цеха, а затем со своим близким приятелем – начальником ОТК, молодым и довольно бесталанным инженером.

Оба согласились подписать акт, и незавершённые установки преспокойно перекочевали в готовую продукцию. «В начале месяца в сборочном всегда мало работы. Прибудут детали – в момент сделаем», – пообещал начальник цеха.

Едва Зубков исчез за дверью, Муртазина охватило небывалое смятение. Он отодвинул в сторону доклад, который взялся было читать, встал, выпил воды. Ныло сердце, ныли суставы. Муртазину не надо было спрашивать себя: с чего бы это? Причина была ему хорошо известна.

Пометавшись по кабинету, он вызвал машину и уехал домой.

– Что так рано? Уж не заболел ли? – встретила его обеспокоенная Ильшат. – На тебе лица нет.

– Приготовь чего-нибудь перекусить, – сказал Муртазин.

Перед едой он выпил подряд две стопки коньяку. Ильшат подняла в удивлении брови:

– Что ты делаешь, Хасан? Тебе же нельзя.

Муртазин молча, не поднимая головы, опустошил тарелку и ушёл к себе. После коньяка нытьё в суставах немного стихло, отлегла боль и от сердца. Но ненадолго. Через час-два его снова стало мучить беспокойство. Хотелось рвать на куски всё, что попадалось под руку, отругать кого-то, как последнюю собаку.

Он не вытерпел и вызвал по телефону машину.

– Вези куда-нибудь, Василий Степанович, – сказал он шофёру, занося ногу в машину.

– Слушаюсь, – ответил Петушков.

Этот человек не зря хвастал, что до тонкости разбирается в директорских настроениях, он и в самом деле угадывал их.

Машина на бешеной скорости