Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Когда Гаязов сказал об этом председателю завкома, тот удивлённо вскинулся:

– А помещения откуда возьмём? В наших домах ни одной свободной комнаты! Выселять – немыслимое дело. Вот где самая жгучая проблема.

Гаязов усмехнулся.

– Потому завком и тянет с этим вопросом годами и впредь думает тянуть?..

Вечером они все трое сели в директорскую машину, чтобы осмотреть заводские дома.

Муртазин своим быстрым, решительным шагом шёл впереди. Он лазил по всем этажам, заглядывая во все уголки. Калюков, страдающий одышкой, с трудом поспевал за ним.

Свободных комнат они, конечно, не обнаружили, зато в этих домах были длинные, просторные коридоры. Дальний конец их, без помехи для жильцов, можно было отделить перегородкой. Муртазин так и решил.

– Ей-ей, здорово! – воскликнул обрадованный Калюков, услышав решение директора. – И как эта мысль не пришла нам в голову раньше? Недаром говорят, что все гениальные находки очень просты. Не верил до сих пор.

Муртазин с Гаязовым дружно расхохотались, безнадёжно махнув рукой.

4

Последнюю неделю Гульчира, почти не выходя, работала в механическом цехе. Она держалась замкнуто, разговоров, кроме строго служебных, ни с кем не вела, по цеху бродила как в тумане. Но постепенно мрачное настроение стало рассеиваться. Гульчиру радовало, что новая технологическая цепочка для поршневых колец наконец заработала, не принося никаких особых осложнений. Засунув напряжённо сжатые кулачки в карманы халата, она посматривала издали на выстроенные стройным рядом станки. Её смуглое, похудевшее лицо было немного бледно, чёрные брови сдвинуты. Здесь была и её доля труда, но, когда товарищи поздравляли, она внешне держалась по-прежнему холодно и отчуждённо. Её не оставляла мысль, что, если бы с поршневой цепочкой не наладилось, Назиров, вероятно, обвинил бы её в мелочной мстительности. Вместе с тем Гульчиру пугала возможность других кривотолков – что она, Гульчира, только потому работала с душой, что хотела вернуть внимание Назирова. И она предпочитала держаться как посторонний, непричастный к делу человек.

Неизвестно, догадывался ли Назиров, какие чувства волнуют девушку, во всяком случае, он не обмолвился с ней об этом ни словом. Холодным тоном начальника он потребовал, чтобы она тут же, следом, приступила к подготовке технологических цепочек для шатунных болтов и поршневых пальцев.

Гульчира, глядя себе под ноги, выслушала его и обронила:

– Об этом говорите Вадиму Силычу. Если он разрешит…

Назиров прикусил нижнюю губу.

– Хорошо, я скажу Вадиму Силычу. – Он прекрасно понял, что Гульчира таким образом давала понять, что между ними нет теперь ничего общего. И всё же не утерпел: – Гульчира, завтра утром я вылетаю в Москву.

– Счастливого пути, – бросила девушка ледяным тоном и добавила, что спешит в комитет комсомола.

Несколько дней назад секретаря комсомольского комитета Колю Лебедева положили в больницу. Секретарство временно решили возложить на Гульчиру. Гульчира наотрез отказалась. Дело дошло до парткома. Гаязов вызвал её и поинтересовался причиной столь категорического отказа. Гульчира, покраснев, прошептала чуть слышно:

– Наверное, знаете уж… Слышали…

– Знаю… Слышал… – и не подумал отрицать Гаязов.

Хотя Гульчира приготовилась к подобному ответу, она не могла побороть предательской дрожи и ещё ниже опустила голову.

А Гаязову вдруг вспомнилась его далёкая юность, берег Волги, Ильшат. Словно бы не Гульчира сидела перед ним, а её старшая сестра. Как они поразительно похожи! И щемящая боль за невольно нанесённую некогда Ильшат обиду острым ножом пронзила сердце. Глаза его потемнели, но он тут же взял себя в руки.

– Вот что, Гульчира, – сказал он строго, даже с некоторым оттенком суровости. – Пусть не считают нас сплетники настолько наивными. Партийная организация вполне уверена в тебе. Да-да, – повторил он. – И не вешай голову. Смотри смело людям в глаза.

– Спасибо, – произнесла Гульчира чуть слышно.

На следующий день, по окончании смены, Гульчира поспешно заперла в шкаф свои чертежи и записи и, набросив на голову лёгкий белый платок, заторопилась в комитет.

Когда она пробегала по цеху, её остановил Гена Антонов. Закончив приводить в порядок станок, он снимал комбинезон.

– Читали? – спросил он и, достав из тумбочки молодёжную газету, протянул Гульчире. В газете был помещён очерк о нём.

– Читала. Но на портрете вы совсем не похожи на себя, – смеясь, заметила Гульчира. – И почему-то без усов.

– Не только на заводах, и в редакциях умеют пользоваться внутренними резервами, – сказал он с тщеславной улыбкой. – Откопали старый снимок…

– Без усов у вас совсем мальчишеский вид. А так по крайней мере девушки заглядываются.

– Вы думаете? – тут же поймал её на слове Антонов. Поняв, что вопрос задан неспроста, Гульчира рассмеялась.

– Конечно!.. – И ушла.

Гульчира пересекла заводской двор и взбежала на третий этаж заводского управления. Пройдя до конца длинного, узкого коридора, она открыла дверь с табличкой: «Комитет комсомола». Включила свет. Сняла верхнюю одежду, открыла форточку и села к столу.

В соседней комнате сыпал прибаутками предзавкома Калюков. Гульчира порой завидовала его способности не унывать ни при каких обстоятельствах, но сейчас эти бесконечные смешки и шуточки раздражали её.

Гульчира прислушалась к голосам за стеной. Кто-то просил у Пантелея Лукьяновича денег на спортинвентарь, кому-то требовались шашки и баян, звуки которого вдруг долетели до неё вперемежку с довольным смешком Пантелея Лукьяновича.

Гульчира улыбнулась. «Всё-таки купил… И сам же тешится, как ребёнок».

Но в этот миг в завкоме заиграли «Сагыну»[22], и бумаги выпали из рук Гульчиры. Ей казалось, что она сумела выбросить Азата из своего сердца, и с чувством удовлетворённой гордости убеждалась, что, если ей случается теперь слышать имя Азата, она больше не вздрагивает. Она спокойна при разговоре с ним. «Значит, это была не настоящая любовь, – думала Гульчира. – Ну, увлеклась… вскружил немного голову… Вот и хандрила. Сейчас всё прошло, прошло как сон!.. Люби я по-настоящему, разве могла бы я так скоро забыть его?»

Но едва до её слуха донеслась знакомая мелодия, куда девались искусственная холодность, хвалёное спокойствие. Сердце заныло, затрепетало, как пойманная птичка. «Нет, то была, оказывается, моя настоящая… моя первая и последняя любовь! Ну что ж, была и нет её!.. Остался от неё жалкий, иссохший корень…»

В ней вдруг проснулась ненависть к Азату… К Азату и Идмас.

В такие минуты нет ничего слаще, как тихо плакать в полном одиночестве. Но Гульчире не давали возможности остаться только наедине с собой. Дверь в комитет то и дело отворялась. Одни просовывали головы, заглядывая мимоходом, другие с шумом врывались в комнату, и Гульчира поневоле вынуждена была заниматься ими.

Ой, сколько работы накопилось!..

Она раскрыла свой блокнот на