Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Вы думаете, что Кукушкин свой станок цветами окружил, потому что чудит? Не стану вдаваться в подробности, он сам выступит и расскажет сегодня, и вы поймёте, что цветы – тоже вроде как необходимый инструмент для увеличения производительности труда.

– Как не понять, – прозвучал визгливый фальцет из центра зала. – Цветочные листья – материал лучше некуда, а из ствола хоть коленчатый вал точи. Производительность труда сама вверх попрёт…

На парня цыкнули. Он, покраснев, огляделся по сторонам и, не найдя поддержки, спрятался за спинами сидящих впереди.

– Обсуждая почин Котельниковых, – продолжил Погорельцев, не снисходя до ответа на реплику, – мы не можем умолчать и о трудовой дисциплине. Слабовата она у нас. А ведь в трудовой дисциплине главный наш внутренний резерв. Возьмём Ахбара Валиевича Аухадиева. Хороший наладчик. Если уж Аухадиев наладил тебе станок, можешь быть спокоен – будет работать как часы. Уметь так работать – большая гордость, большая честь! Но когда Ахбар Валиевич под мухой, он сам же растаптывает, простите меня, как свинья, это своё рабочее достоинство, свою честь – золотыми руками брак делает…

– Всё равно никто не оценит! – крикнул Аухадиев.

– А ты думаешь, цена тебе повысится от постоянной дружбы с бутылкой? – спросил Матвей Яковлевич, вызвав новый взрыв смеха в зале.

Посмеиваясь как ни в чём не бывало вместе со всеми, Аухадиев крикнул:

– А иначе нашего брата никто и не заметит. Уравниловка!

– Ты тут, Ахбар Валиевич, дурака не валяй и словами не кидайся. А скажи-ка лучше своё золотое слово, которое пообещал нам в самом начале.

– И скажу, думаете, нет? – вдруг сорвался с места Аухадиев и начал пробираться вперёд. – Думаете, побоюсь? – Не доходя до трибуны, он остановился и повернулся лицом к народу. – Вот, – показал он рукой на докладчика, – всё Котельниковых хвалит. А о расценках – ни гугу! Получали рубли – получим копейки. Вот вам и почин Котельниковых…

Поднялся такой шум, что председательствующий долго не мог установить порядок. Кричали все разом, но, к полному удовлетворению Сидорина, не в защиту Аухадиева, а против него. Называли его рвачом, демагогом, шкурником.

– Что ж, товарищи, – произнёс Погорельцев, когда Сидорину, после того как он долго и свирепо тряс звонком, удалось наконец установить относительный порядок, – вот и сказал нам Аухадиев своё золотое слово, и все мы увидели, что вовсе оно не золотое и даже не медное, а какое-то склизкое… не наше, не рабочее слово. Разговору нет, расценки – дело важное. Это наш заработок, а значит, от них зависит наша жизнь. И уравниловка, которая ещё не изжита, порядком-таки портит кровь хорошим мастерам. Но весь вопрос тут в том, от какой печки плясать начнёшь. Аухадиев видит одно – свой карман… Кусок пожирнее. Ничего другого он знать не желает. Но мы-то понимаем, товарищи, что интерес личный и интерес общественный один от другого не оторвёшь. Они едины. Дело всего рабочего класса каждому из нас дорого не меньше, а может быть, даже больше, чем личное благополучие. Если среди нас есть ещё такие, которым важнее всего личные интересы, а интересы народа они ставят на задний план, пусть тоже выскажутся. Мы никого силком не заставляем принимать обязательства. Это дело совести каждого. Вот я, к примеру, прежде чем брать то или иное обязательство, спрашиваю себя: «Как? Смогу выполнить?..» И если совесть подсказывает, что смогу, – поднимаю руку! Но чтоб без обмана, потому как обманывать себя – всё равно, что переливать из пустого в порожнее. И здесь один вопрос встаёт: когда сердце твоё сможет дать тебе правильный ответ? – Матвей Яковлевич немного помолчал и, ткнув пальцем в середину зала, закончил: – Если оно бьётся вместе с сердцем народа. Если оно чувствует, в какой стране, в какое время, для чего мы живём!.. Такое сердце никогда не обманет, не подкачает, а скажет как раз то самое, что нужно. А ежели у тебя сердце с воробьиное яичко – нечего его и спрашивать!.. И без того всё ясно…

Начались прения. Горячо сверкая своими чёрными глазами, молниеносно, словно держал в ладонях раскалённый уголь, взбежал на трибуну Сулейман Уразметов.

– Котельниковы молодцы! – громко крикнул он ещё на ходу. – В чём соль их почина, га? Машинное время!.. У Котельниковых машинное время – шестьдесят пять процентов, подготовительные работы – тридцать пять процентов. А у нас наоборот: машинное время – тридцать пять процентов, а шестьдесят пять процентов съедают подготовительные работы. Почему, га? Нет правильной организации рабочего дня, нет планировки.

– Правильно! – крикнули из зала. – В инструменталке толчёмся в очереди, как в магазине.

– Почин Котельниковых я нахожу не просто хорошим, а замечательным! – выкрикнул Сулейман. – Как же это так получилось, ребята?.. Опередили они ведь нас, чёрт возьми. Утёрли нос. Не нашлось у нас в цехе таких башковитых людей, чтобы первыми проложили путь! О расценках пекутся, копейки считают… Разве мы на Ярикова работаем, ёлки-палки, га?! А Котельниковы молодчаги – хороший пример показали нам. Я много думал об их почине. Расчёты делал. Так вот, даю слово выполнить план четвёртого квартала к десятому декабря! Вот тут всё сказано!.. – И он высоко поднял листок, где рукой Нурии было написано его социалистическое обязательство. – Вы уже слышали о новой моей технологии… Вчера её фотографировали… Что же оказалось? Машинное время с тридцати пяти процентов поднялось до пятидесяти пяти! Неплохо, га? – Сулейман, скаля свои белые, ровные зубы, подался всем корпусом вперёд, словно вот-вот вознесётся над трибуной. – Для начала даже хорошо! Пусть даже снизят мне расценки на двадцать пять процентов, и то я выиграю. Государству выгодно, и я не в накладе. Вот как надо считать рубли, Аухадиев! Товарищ Гаязов вон усмехается… – вдруг переменил тон Сулейман. – Да занимайся он нами столько же, сколько занимался Котельниковыми, мы бы тоже – даю на отсечение одну из двух моих голов, которые так не нравятся Абдулову, – мы тоже не подкачали бы, потому у нас тоже рабочей гордости хватает. Правда, ребята, га? Чего воды в рот набрали? Нечего отмалчиваться – просите слова, выходите! Покажите, что не погас огонь в механическом. Горит и будет гореть!

После горячки Сулеймана взял слово степенный Санников, тоже токарь, как и Уразметов. Он на трибуну не пошёл, говорил с места.

– Я сегодня пять часов простоял без работы. А главный инженер с директором весь день по цеху расхаживали. Почему, интересно знать, они не заметили, что я без дела стою? Куда они смотрят?..