Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

коли так, – надел бескозырку Сидорин. – Мало толку, похоже, читать сухопутному солдату устав корабельной службы. Где ружьё? Дай-ка его сюда, – сказал он с той же презрительной усмешкой. – Как бы чего не случилось ненароком… Бывают такие казусы, когда с подобными бабами спутываются. – У дверей он задержался на минутку. – Слушай, Азат, я вижу, тебе выпить охота. Пойдём ко мне. Мамаша как раз пирог испекла, огурчики найдутся. – Видя, что тот отрицательно качает головой, уже другим, не допускающим возражений тоном закончил: – Ну, довольно баланду травить. Пошли!

– Нет, Алёша, не сердись, не пойду… Не могу!

Назиров шёл тёмными улицами, и на душе у него была пустота. Ещё так недавно тешившее его самолюбие мстительное чувство постепенно тускнело и наконец совсем угасло. В сердце закрадывалась тоска, мутная, нехорошая.

И вдруг он прочёл на воротах: «Кривая, 24». Вот я дошёл, оказывается. Как быть? Войти на минуту? Ждёт ведь человек…

Назиров шагнул к воротам, заколебался, сделал ещё шаг и вдруг, резко повернувшись, чуть не бегом бросился обратно. Дома он стащил с себя пальто и растянулся поперёк кровати.

Прилипший к ботинкам снег растаял, расплылся по полу грязной лужицей.

В дверь постучали. Назиров, не двигаясь, прислушался, подумав: «Опять, небось, Алёшка», – нехотя встал, щёлкнул замком. В дверь влетела Идмас.

– Вы?.. – отступил поражённый Назиров.

– Да… я! – часто дыша, произнесла Идмас. – Вы думали, что женская любовь бессильна… Или хотели, чтобы я сама пришла к вам, склонила голову?.. Ну вот, я пришла! Пришла, оставив за дверью всё: спокойствие семьи, доброе имя, женскую гордость! Если сердце у вас каменное – гоните! Как гонят собаку.

Выпалив одним дыханием эту заранее приготовленную тираду, Идмас вдруг присмирела, делая вид, что беспомощно оглядывается по сторонам.

С посвежевшим от быстрой ходьбы лицом и сверкающими глазами, она была в эту минуту чертовски хороша. Азата точно тёплой волной подхватило. Идмас, мигом уловив это, смело пересекла комнату, сняла молодившую её пыжиковую шапку, сшитое по последней моде пальто, поправила, подойдя к зеркалу, лёгким движением руки волосы. Повернулась, улыбаясь, к стоявшему у порога Назирову. Спрятав обе руки за спину, чуть подавшись вперёд, она на мгновение застыла в этой эффектной позе. Он даже невольно прижмурил глаза. И вдруг подумал: что, если Идмас подбежит и, обвив горячими руками, начнёт целовать его?.. Ему не устоять – и тогда прощай, Гульчира. С быстротой молнии промелькнули в его мозгу слова Алёши Сидорина, он представил себя мучающимся угрызениями, бродящим в полном одиночестве по ночным, опустевшим улицам. Хрустнув пальцами, он сжал кулаки и, с неимоверным напряжением одолев заливающую его тёплую, пьянящую волну, облегчённо передохнул, точно выбрался на поверхность.

– Зачем вы здесь? Что вам нужно? – проговорил он слегка дрожащим голосом. – Сейчас же уходите отсюда!..

Но Идмас, всё в той же позе продолжая стоять у зеркала, с чарующей, бесовской улыбкой, легонько качала головой, давая понять: «Нет, не уйду!»

Щёки Назирова пошли белыми и красными пятнами. Он сделал шаг вперёд, инстинктивно перевернул портрет Гульчиры обратной стороной и, бросив Идмас пальто, крикнул:

– Уходите!.. Немедленно!..

Разыгрывая отчаяние, Идмас, рыдая, упала на кровать. Но, почувствовав, что все её усилия напрасны, вскочила и, вскинув голову, бросила через плечо уничтожающий взгляд. Её глаза были сухи и злы.

– Нет, Азат, я не уйду отсюда, – холодно отчеканила она. – Не для того я пришла сюда. Или тебя пугает, что я замужем?.. Боишься людской молвы? Да, да, не смотри на меня так… Раз я решилась перешагнуть твой порог, мне другого пути нет. Шамсия Зонтик знает, куда я пошла… Она уже, верно, по всему городу разнесла…

– Уходите!.. – прохрипел Назиров. – Не то я за себя не ручаюсь…

Но Идмас не отступала.

– Ради моей любви к тебе я готова выслушать что угодно… Но я отсюда не уйду.

Назиров взглянул на то место, где ещё недавно висело охотничье ружьё.

– Хорошо, – сказал он, схватив пальто и шляпу, – оставайтесь. Но я сейчас пойду и приведу сюда вашего мужа. – И он хлопнул дверью.

Идмас, точно ужаленная, вскочила с места и бросилась на лестницу, крича: «Азат, Азат, вернись!» – но ответа не было. Тогда она вернулась в комнату, накинула пальто и выбежала следом. У парадного она столкнулась с какой-то женщиной, но, даже не извинившись, подняла руку, остановила проходящую мимо легковую машину, скороговоркой назвала шофёру улицу, где жила, села в машину и умчалась.

Стоявший в раздумье у ворот Назиров проводил взглядом удаляющиеся в темноту ночи красные огоньки. «Предпочла раньше меня добраться до мужа», – подумал он и в это мгновение увидел растерянно заметавшуюся Гульчиру.

Девушка несколько секунд не спускала с Назирова широко раскрытых глаз и вдруг кинулась прочь.

Назиров, потрясённый, смотрел, как убегала девушка, и шептал побелевшими губами:

– Всё кончено… Гульчира видела её…

Он до изнеможения мерял ночные улицы, наконец свалился на скамейку возле чьих-то ворот, и веки его сами собой сомкнулись.

Когда он открыл глаза, начинало светать. Назиров разжал пальцы и увидел на ладони истёртый пятиалтынный. Он смутно вспомнил, как в темноте прошла мимо какая-то старая женщина и, видимо приняв его за нищего, сунула подаяние.

Назиров уже замахнулся, чтобы забросить подальше злосчастную монету, но вдруг передумал и положил её в часовой кармашек брюк. «Вот что осталось от всех моих любовных треволнений», – подумал он горько.

9

– Погорельцева вызвали?

– Вызвала, Хасан Шакирович.

– Ещё раз позвоните.

Постукивая высокими каблуками, секретарша вышла.

В кабинете стало тихо. Стены из чёрного дуба, телефонные аппараты тускло поблёскивали под лучами яркой люстры. Будто сговорившись, телефоны молчали. Даже часы тикали вроде бы тише обычного, а тяжёлые шторы на окнах спущены, казалось, для того, чтобы ни один звук с улицы не мог нарушить эту тишину.

На столе беспорядочной грудой лежала наполовину просмотренная почта: надорванные конверты вместе с нераспечатанными.

Засунув одну руку в карман брюк, другую в карман пиджака, Муртазин ходил по мягкому ковру. Тёмное с крупными чертами лицо его было мрачно. Заметив тронутый увяданием лист на самой макушке фикуса, он долго не сводил с него глаз. Вид этого желтеющего листа заронил в его сердце непонятную тоску.

– Суеверным стал, как старая баба. Безобразие! – ругнул он себя. И вспомнил, как отец, ещё в ту пору, когда землю в деревне сохой ковыряли, говорил, бывало, лёжа у костра, разожжённого из сухого коровьего навоза: «Ум, сынок, Бог всем поровну роздал, только одни, рассеяв его по ветру, остаются круглыми дураками, а другие прячут поглубже, берегут, не показывают зря людям. А в запертом сундуке, старыми людьми говорится, алмаз лежит».

И Хасан