Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Муртазина какой-то Вафин совершенно не интересовал.

– А вы, Ольга Александровна, по-прежнему добрая душа, – сказал он, улыбаясь. – Не можете, чтобы не приютить кого-нибудь.

– С народом-то оно веселее, Хасан Шакирович.

– Так-то оно так, зато хлопотно.

– Э, что за хлопоты!.. – Оглянувшись на своего старика, всё ещё продолжавшего стоять в напряжённой позе, Ольга Александровна прикрикнула: – Ну, чего стоишь столб столбом. То всё твердил: «Хасан, Хасан», а как пришёл, язык проглотил. Проводи гостя в комнату.

– Пожалуйте, – сухо произнёс Матвей Яковлевич и показал обеими руками на дверь.

Когда в конце смены ему передали, что его зовёт директор, Матвей Яковлевич заколебался было, но Сулейман в ярости воскликнул:

– Шагу не делай первый! Если человек – сам к тебе придёт.

И вот, хоть с большим запозданием, Хасан у них. Стоит на пороге… И в душе старика шевельнулось чувство, похожее на удовлетворение. «Такой гордый человек, а всё же пришёл. Директор ведь… Да и потом… повернуть у порога гостя – куда это годится. Коли уж пришёл гость, обиду забыть приходится».

– Пожалуйте, Хасан Шакирович, – повторил он уже более приветливо.

Старуха так и просияла.

– А каким красавцем стал Хасан Шакирович, каким солидным мужчиной, – сказала она, подперев щёку рукой. – Не сглазить бы. На той карточке… вместе с Ильшат… ты ещё молодой человек. А теперь настоящий мужчина. Как Ильшат, здорова? Сын как? Исхлопотались, небось, с переездом? Устроились-то хорошо? Кабы вдвоём с Ильшат пришли, ещё бы больше обрадовали…

– Ладно уж, старуха, застрекотала, – мягко остановил её Матвей Яковлевич. – Нельзя же держать гостя на кухне…

– С радости и разум потеряла… Сколько лет не виделись… – Отвернувшись, она смахнула кончиком платка слезу. – Проходи, проходи, не смотри на меня, на глупую, сынок.

Они прошли в большую комнату. Здесь всё было по-старому: старинный, окрашенный в чёрную краску посудный шкаф, такой же гардероб, цветы на высоких цветочных тумбочках. Даже портреты на стенах, кажется, старые. Вон в большой рамке фотография Матвея Яковлевича и Ольги Александровны, на которой они сняты в день венчания. Нет, вот этот в маленькой рамке снимок молоденького танкиста незнаком Хасану. И это новость – увеличенные портреты Ильшат и его, Хасана… Смотри ты, значит, старики не забывали о нём, держали перед глазами. А Хасан редко когда вспоминал о них, иной раз несколько лет проходило. Да и то по подсказке Ильшат.

Муртазину совестно стало. Потому, вероятно, он и не обратил на первых порах внимания на книжный шкаф, на радиоприёмник, на другие вещи, которых раньше здесь не было. Не сразу заметил Муртазин и секретаря парткома Зарифа Гаязова – сидя за круглым столом, тот чему-то улыбался про себя, помешивая серебряной ложечкой в стакане чай, – и маленькую девочку; бросив игрушки, она диковато косилась на высокого полного дядю.

В полной уверенности, что в комнате никого нет, Муртазин, задрав голову, оглядывал стены, как вдруг взгляд его неожиданно наткнулся на сидевшего за столом Гаязова.

– Я, кажется, не вовремя, – покраснев, обратился он к хозяевам. – У вас гость, оказывается.

– Не гость, а всего-навсего сосед, – сказал Гаязов, поднимаясь. – Пришёл вот за дочкой, да за чай усадили. Моя Наиля очень любит Матвея Яковлича с Ольгой Александровной. Стоит неплотно прикрыть дверь, – смотришь, она уже здесь.

– Зариф Фатыхович в прежней квартире Артёма Михайловича живёт, – поспешила объяснить Ольга Александровна. – Артём Михайлович получил новую в верхней части города. Хорошую, просторную квартиру.

– В ногах правды нет, присаживайся, – обратился Матвей Яковлевич к Муртазину, который всё никак не мог прийти в себя от неожиданности.

Усаживаясь за стол, Муртазин сказал, чтобы сделать приятное Матвею Яковлевичу:

– Ребёнок, он, Зариф, чует хороших людей. К недобрым он и близко не подойдёт.

Матвей Яковлевич просветлел немного, и всё же чувствовалось, что ком накопившейся в его душе обиды до конца не растаял. А Муртазину так хотелось, чтобы от обиды не осталось следа.

– В этой комнате, Зариф, – оглядывался он по сторонам, – прошли мои самые лучшие, самые беспечные годы. Притащился я из деревни. В город – учиться. В старых лаптях, помню. По-русски ни «а», ни «бэ» не смыслю. Думал, уж с голоду помру. Да вот свела меня судьба с хорошими людьми – с Ольгой Александровной да с Матвеем Яковличем. Не будь их, я бы, чего доброго, и до воровства докатился, чтобы с голоду не подохнуть. А по этой дорожке только пойди, один конец – тюрьма. Им спасибо – сделали из меня человека.

– Не мы, а Советская власть, – перебил его Матвей Яковлевич. – Такое большое дело одному человеку непосильно.

Муртазин с Гаязовым понимающе улыбнулись друг другу.

– Если говорить вообще, это, конечно, так, – сказал Муртазин, вернувшись к своему обычному тону, – но диалектика говорит, что истина всегда конкретна.

Лицо Матвея Яковлевича снова потемнело, лохматые брови насупились. Тут уж пришёл на помощь Гаязов.

– Матвей Яковлич не любит, когда его хвалят, – сказал он.

– О, вы его ещё не знаете, Зариф, – подхватил Муртазин и взглянул на Ольгу Александровну, как бы взывая «помоги!». – Верно, Ольга Александровна? Матвей Яковлич – он с характером!

– Что и говорить!.. Самый что ни на есть настоящий горшок чудес, – проворковала старуха.

Матвей Яковлевич, потупившись и пощипывая кончики усов, недовольно задвигался на месте.

Муртазин поспешил перевести разговор на другое.

– А Ольга-то Александровна, Зариф, каким молодцом, будто прежняя. Очень мало переменилась… – сказал он, хотя давеча был поражён, как сильно изменило её время. – А вот старик сдал! Сильно сдал… Не берегли, видно, его на заводе. Не отдаёте вы должного внимания, Зариф, заботе о старой гвардии. Человек полвека подряд работает на производстве – и всё у станка. Чёрт знает, что такое! Молодёжь – молоко ещё, можно сказать, на губах не обсохло, – смотришь, уже в мастерах, в начальниках ходит, а такие вот кадры, как Матвей Яковлич с его полувековым опытом, – у станка… Я сегодня затем как раз и вызывал вас, Матвей Яковлич, хотел поговорить… У вас, как видно, времени не было…

В комнате установилась тягостная тишина. Слышно было только, как тяжело задышал Погорельцев. Но вот он поднял руку, и Муртазина поразило выражение горящих глаз старика.

– Не спеши выводить меня в расход, товарищ директор, – с трудом прохрипел он.

– Вы меня не поняли, Матвей Яковлич… – стал оправдываться Муртазин. – Я ведь исключительно из добрых чувств… Повысить в мастера – разве это называется выводить в расход?.. Наоборот…

– Спасибо, – усмехнулся Погорельцев. – У меня ноги болят высоко-то забираться. А потом… мы очень довольны своими мастерами. У нас таких мастеров, о каких вы тут говорили, нет.

– Так ведь не один цех на заводе…