Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

будем. А вот что обидел Матвея Яковлича с Ольгой Александровной, этого, зять, тебе никак нельзя простить, – стукнул он кулаком по столу. – Да, никак!.. К нам ты, я понимаю, почему не ходишь. Боишься, обвинят в семейственности. К тому же и обиду какую, может, держишь на нас. А к Матвею Яковличу почему?.. Или тоже боишься обвинений в семейственности, га?.. Да, чин у тебя, зять, большой, а сам ты мелок! Сердись не сердись, хоть лопни со зла, а правду скажу. Потому что, если не скажу всей правды, – не заживёт душевная рана ни у стариков, ни у меня, ни у тебя. А кому это нужно? Никому! На донышке ещё осталась малость какая-то. Давайте-ка глотнём проклятой шайтан-воды, чтобы иссохли последние корни этой раны. Как? Можно, товарищ секретарь?

– Можно, – улыбнулся Гаязов.

– А коли можно – аминь!

10

Поглядывая то на обильно заставленный закусками стол, то на круглые стенные часы, Ильшат ждала мужа с гостями. И недоумевала. Хасан звонил в шестом часу, сейчас семь, восьмой пошёл, а их всё нет.

Хоть бы сказал, по крайней мере, кого привезёт. Стол-то хозяйке приходится готовить, сообразуясь с гостями. Но Хасан не имел привычки предупреждать заранее, кто будет. А попробуешь спросить – сердится: не всё ли тебе равно? Всю жизнь так-то вот. Ни разу не позвали гостей, заранее договорившись, приготовившись. Иногда месяцами никто не заходит. А то вдруг зазвонит телефон в десять-одиннадцать вечера: «Готовься, сейчас гостя привезу». Ильшат уже привыкла, что должна быть в любой момент готова к подобному неожиданному звонку. Попробуй только пикнуть: «Почему заранее не сказал? Мне нечем угощать гостя», – Хасан всю душу из тебя вытрясет. Всякий раз в таких случаях дома поднималась такая суета – настоящее светопреставление. И когда наконец часа в два-три ночи гость уезжал, Ильшат сидела минут десять-пятнадцать в полном изнеможении, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. В такие моменты хотелось плакать от жалости к себе, от возмущения собственным безволием.

Вот уже и девятый час пошёл, а Хасана всё нет. Кто же он, этот несговорчивый гость?

Оленья голова невесело глядела из-под потолка своими стеклянными глазами на дорогие сервизные тарелки, прикрытые белыми шёлковыми салфетками, на маленькие хрустальные графинчики с винами и ликёрами, на голубовато-розовые фарфоровые вазы с яблоками.

Потеряв терпение, Ильшат вышла на кухню, проверить, не остыли ли пироги, перемечи.

Пришёл Альберт. Молча разделся и ушёл к себе. Ильшат давно чувствовала, что с сыном творится что-то неладное. «Неужели опять начинается то же, что было в Москве?» – с тревогой подумала она и решила сейчас же, немедленно поговорить с сыном.

Альберт успел скинуть пиджак. Он стоял, прислонившись к оконному косяку. Несоразмерно большая голова на тонкой шее, бледное лицо. Услышав шаги матери, он бросил на неё через плечо рассеянный взгляд и снова повернулся к окну, по-видимому, наблюдая за кем-то.

– Альберт, – окликнула Ильшат сухо и требовательно, – мне нужно поговорить с тобой. Ты опять точно больной бродишь. Что с тобой?

Альберт нетерпеливо кусал губы, молчал.

– Я мать тебе, я должна всё знать! Я не хочу, чтоб повторилась московская история.

Молчание.

Ильшат не сводила глаз с сына.

– Я жду, Альберт.

Альберт, отойдя от окна, снял со стены скрипку и резко провёл смычком по струнам, исторгнув из неё визгливые дикие звуки, болью отдавшиеся в зубах.

Ильшат, не сморгнув, продолжала смотреть на сына. Наконец, не выдержав пристального взгляда, Альберт с сердцем швырнул скрипку на кровать и раздражённо повернулся к матери.

– Что тебе нужно?

– Жду!

– Чего? Ну, ушёл с лекции… Профессор мычит коровой, слова не разберёшь… И вообще… надоело! Каждый день одно и то же, одно и то же…

– И это всё?

– Ясно, всё.

«Лжёт ведь и глазом не моргнёт!..» У Ильшат сердце захолонуло. Что скажет Хасан? И в тот раз ведь её обвинил: одного, дескать, ребёнка и то не сумела воспитать! А когда заикнулась Ильшат о том, что надо бы наведаться в комсомольскую организацию, в лицо Хасану кровь ударила. «Хочешь опозорить меня? – багровея, закричал он. – Нет, сора из избы выносить не позволю!» И обещал сам поговорить с Альбертом. А поговорив, успокоился на том, что отправил Альберта в Казань.

Наконец Хасан вернулся. Ильшат выбежала навстречу и, увидев, что он один, удивилась:

– А где же гости?

Хасан, не отвечая, разделся и прошёл в залу. Взглянув на мужа, Ильшат тотчас по лицу догадалась, что он сильно не в духе. Но ей сейчас было не до него.

– А я ждала… Сколько хлопот было.

– Ну и что, если ждала? От спешных дел, что ли, оторвали тебя? – буркнул он грубо.

Оскорблённая Ильшат сделала вид, что не расслышала.

– Умойся и садись поешь.

– Спасибо, – едко усмехнулся Хасан. – Без тебя наугощали досыта…

– О ком ты это?

– Ещё спрашиваешь! Сговорились, небось.

– Хасан, что за намёки!.. О чём ты, не понимаю, – обиженно взмолилась Ильшат.

Муртазин, выхватив у жены полотенце, пошёл мыть руки. От смуглого лица Ильшат отлила кровь. Молча приготовляла она на краешке стола ужин мужу. Увидев, как дрожат у жены руки, Хасан понял, что её мучит ещё что-то, помимо обиды на него, но и не подумал поинтересоваться, что именно.

– Что ты, что твой отец – все вы, Уразметовы, на один лад. Готовы голову с меня снять. – И он, скомкав, бросил на стол салфетку. – Но запомните – я не из тех, что гнутся на ветру.

– Ах, Хасан, Хасан, – сказала Ильшат с болью. – Разве отец может желать тебе чего-нибудь, кроме добра? Он горяч, несдержан – это верно, но он благороднейшая душа. Настоящий человек…

– Ну, завела свою песню. Только и есть на свете настоящие люди что Уразметовы. Одни они хороши. Что-то я от этой вашей доброты готов в петлю головой. Твоему отцу спокойствие дочери и зятя дороже или спокойствие закадычного дружка? Ишь адвокат какой выискался!

Ильшат с трудом выдавила из себя:

– Ты у Матвея Яковлевича был? Их хотел в гости привести?

Хасан, тяжело дыша, метался по комнате.

– Я одному поражаюсь – до чего коротка память у человека, – продолжал он, не отвечая жене. – Забыл твой отец, как опозорил его в своё время этот милейший Матвей Яковлевич?..

Ильшат поняла, на что намекал Хасан. Когда Ильшат была ещё девушкой, отца судил товарищеский суд: загуляв на чьей-то свадьбе, он два дня не выходил на работу. Председательствовал на суде Погорельцев. Он так песочил на суде Сулеймана, что тот долгое время после того не смел поднять глаза на людей.

– У вас в