Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Матвей Яковлевич велел Шафике присмотреть за станком и направился к Баламиру.

– Лучше крепи! – сказал он, понаблюдав немного за работой Баламира. Затем своей рукой остановил станок. – Не видишь, что делаешь?

– Не учи, – надулся парень. – Я тебе не Шафика…

– Да тебе до Шафики-то ещё далеко. Полюбуйся, чего наколбасил. Эх ты, Аника-токарь. Давай-ка резец. – Матвей Яковлевич легонько оттолкнул парня плечом и, покачав с укоризной головой, взял резец в руки. – Ты что, мозгами шевелишь или ногами? – выговаривал он пристыженному, краснеющему Баламиру. – Да за такую халтуру знаешь что нужно с тобой сделать? Сразу понизить на два разряда. Можешь обижаться на кого угодно – твоё дело, но, обидевшись на вошь, зачем шубу сжигать в печи!

Он бросил резец на столик.

– Есть новый? – И нагнулся, чтобы заглянуть в инструментальный шкафчик Баламира. – Это что такое? Ну, что это такое? – гневно повторял он, открыв дверцу. – Давно ли комсомольцы проверяли шкафчики, почему же они не заглянули в тумбочку члена комитета? Что голову опустил? Да здесь у тебя сам чёрт ногу сломит. Эх ты! Вот вызову Шафику и покажу…

– Матвей Яковлевич! – перебил его Баламир.

– Что, испугался?

Матвей Яковлевич сердито захлопнул дверцу тумбочки.

– Сегодня же наведи порядок!

Когда Матвей Яковлевич вернулся, Шафика, склонившись над станком, неотрывно следила, как вьётся иссиня-вороная стружка. Она сразу почувствовала, что старик взволнован, и ещё ниже склонилась к резцу.

– Так нельзя, недолго и без глаз остаться, – сказал Матвей Яковлевич и, легонько взяв девушку за плечи, заставил её поднять голову. Закусив нижнюю губу, Шафика отвернулась в сторону.

3

На бюро райкома исключили некоего Шагиагзамова, спекулянта, обманным путём примазавшегося к партии. Эта тёмная личность, как выяснилось при разборе дела, была в тесной связи с Шамсиёй Якуповой, работницей завода «Казмаш».

С заседания Гаязов шёл вместе с первым секретарём райкома Макаровым. Улица была пустынна. Падал снежок.

– Конечно, душа радуется, когда вылавливаем и гоним из партии таких вот подлецов, – сказал Гаязов, глубоко вдыхая морозный воздух. – Наши ряды от того только крепнут, очищаются от шлака. И вместе с тем всякий раз больно за нашу беспечность. Не сегодня же и не вчера этот Шагиагзамов разложился. Как мы могли прохлопать это, позволили более десяти лет носить партийный билет? Подумаешь – волосы встают дыбом.

Усталый Макаров помолчал.

– Ты, Зариф Фатыхович, – сухо сказал он после паузы, – поговорил бы с Якуповой. Она у вас, кажется, член завкома?

– Да, член завкома, – подтвердил Гаязов. – Ведёт культмассовую работу. Пантелей Лукьянович хотел даже послать её на учебу. Впрочем, не он один, многие восхищались ею: ах, какая жизнерадостная, поёт, танцует на всех праздниках, вечерах. Да она и не так молода. У неё уже дочь взрослая…

– Вот видите. Поди, и сигналы были?

– Были, – ответил Гаязов. – Шила в мешке не утаишь. Всё беспечность наша. Как туман нашёл. Беспартийная, дескать, муж погиб на фронте. А про вдову долго ли сплетню пустить. Да и сама ходила ко мне, плакала. Я и поверил. А знаешь, как её прозвали на заводе? Шамсия Зонтик. Я сперва не понимал, откуда такое прозвище. Теперь только ясно стало, какой в этой кличке смысл. Якупова как под зонтиком пряталась под личиной активистки. А мы ничего не разглядели.

– Зато народ видел, – сказал Макаров. – У народа глаз острый, Зариф Фатыхович. Придётся все обстоятельства хорошенько расследовать. Чёрт знает, что там ещё может открыться… А Лизе Самариной вернули её старую квартиру? – вдруг спросил Макаров.

Гаязов не сразу понял, почему секретарь райкома заговорил о Лизе Самариной.

– Пока нет, – сказал он. – Поярков и слышать не хочет. Твердит, что обменял на законном основании, и всё тут. За давностью даже суд ничего не сможет изменить. Прошло, дескать, много лет. И Хасан Шакирович просит не беспокоить Пояркова.

– Как же вы собираетесь действовать? – Макаров сдерживался, чтобы не показать своего раздражения: уж очень спокоен Гаязов.

– Думаем дать Самариной квартиру в новом доме. Сейчас у неё настроение повысилось. Трудится на совесть…

Макаров наконец не вытерпел.

– А Пояркову так-таки всё простили?

– Нет, решили поставить вопрос на бюро, потолковать.

– Какой негодяй!.. – невольно вырвалось у Макарова. – Коммунист, а на чей кусок позарился! Или вы полагаете, что его совесть чище, чем у этого самого Шагиагзамова? Я тебя не совсем понимаю, Зариф Фатыхович. Откуда у тебя эта чрезмерная мягкость!.. Я, например, не постесняюсь считать человека, построившего своё благополучие на чужом несчастье, своим врагом. Да, врагом!

– Не торопись, Валерий Григорьевич, – неуверенно сказал Гаязов. – Дай собраться с мыслями…

На углу они попрощались. Гаязов шёл не спеша, поглядывая на колеблющиеся круги под фонарными столбами. Ломило в висках, от выкуренных папирос противно поташнивало. Он не спешил: не хотелось возвращаться в пустую квартиру. Наиля, наверно, уснула. А больше некому его дома ждать. Поневоле полезут в голову всякие мысли, коль сидишь один на один с гулкой тишиной. Эти мысли навязчивы, хуже осенних мух. А как хочется поговорить с близким человеком, и, конечно же, не о грязи, в которой завязли разные Шагиагзамовы, и не о пакости, прячущейся под зонтиками, – хочется поделиться с человеком, которому понятны и интересны твои мысли, твои чувства… Как мучительно одиночество! Тёща и та уже жаловаться начинает: «Зариф, состарилась я, тяжело мне тянуть всё одной. И работа по дому, и Наиля… Но управляюсь. Да и тебя жалко. Мёртвого всё равно не воскресить. Жить бы да жить моей Марфуге… Да что поделаешь, раз такая судьба…»

Дума за думой наплывали, а ноги давно уже вели его по той улице, где жила Надежда Николаевна, хотя это и в обход было и совсем не по пути. Удивительно, до чего же властно ведёт нас сердце – и не только в восемнадцать, но и в сорок лет. Вон рядом с большим домом Надин дом. Её комната на первом этаже. Не постучать ли в окно, если горит свет?

Будь ему восемнадцать, Гаязов, может, и щёлкнул бы пальцем по стеклу, но в сорок – нет, не по возрасту такие шутки. Всё же надежда теплилась в нём, когда он посмотрел на её окно. Нет, темно!

Гаязову стало грустно. Стараясь ни о чём не думать, он зашагал по улице. За поворотом резко посветлело: словно огромные факелы, полыхали заводские трубы.

«Не посмотреть ли работу ночной смены?» – подумал Гаязов и, может, повернул бы к заводу, не окажись перед ним Надежда Николаевна. Она шла откуда-то, шагая легко, совсем по-девичьи.

– Надя! –