Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но одно обстоятельство заставило Шамсию позабыть о Назирове. Шамсия узнала, что исключён из партии Шагиагзамов. Разумеется, ей дела не было, оставят ли его в партии, нет ли. Ей важно было, чтобы не опустел его кошелёк.

Но когда Шамсию пригласили в партком и Гаязов спросил в упор, кем приходится ей гражданин Шагиагзамов, Шамсия растерялась. Что отвечать?.. И почему её, собственно, спрашивают про этого Шагиагзамова?.. Ведь его ноги никогда не было на заводе.

У Пантелея Лукьяновича Шамсия держала себя куда увереннее.

– Если у меня нет защитника, то такой большой человек, как товарищ Гаязов, может наговорить на меня что угодно… Если беспартийная, так ни одному слову не верят… – всхлипывала она. – Единственная надежда на вас, на завком. Пожалуйста, Пантелей Лукьянович, не дайте опозорить… Ведь я всё-таки член профсоюза.

И Пантелей Лукьянович, приняв слёзы Шамсии за чистую монету, пообещал разобраться в деле. Но какое-то глубоко спрятанное сомнение Шамсия уловила в Калюкове и оттого встревожилась ещё сильнее. Но догадаться, чем вызвано это сомнение, не могла. Болтливый Пантелей Лукьянович на этот раз никакой пищи для догадок не дал.

В тот же вечер Шамсия примчалась к Шагиагзамову.

– Отвечай, что наболтал про меня в райкоме, палач?.. – Она уже ничем не напоминала бедную вдову, жалостно всхлипывающую перед председателем завкома.

Вытирая грязным платком багровую шею, Шагиагзамов сказал:

– Ты с ума сошла. О тебе там и намёка не было.

Но Шамсия была не из тех доверчивых дурочек, которые верят каждому слову.

– Смотри, чтоб после не каяться! – И глаза её сверкнули, как у кошки, выгнувшей спину и готовой броситься на собаку. – Не рассчитывай спастись бегством от меня. Я тебя и в аду разыщу.

Всё же Шагиагзамов выстоял – Шамсия ничего не узнала. Но эта ловкая женщина пронюхала, что её собираются обсуждать на завкоме. Ей передала об этом одна болтливая уборщица, которая заверяла, что сама слышала такой разговор между Гаязовым и Калюковым.

– Пантелей Лукьяныч, он хороший человек… Всё защищал тебя. А Гаязов и слушать ничего не хочет. Говорит, о Якуповой нужно сообщить прокурору.

И тут Шамсия впервые, может быть, поняла, что играет с огнём, что никакая, даже самая искусная маскировка, никакой «зонтик» не сможет скрыть её проделок от людских глаз. И Шамсия снова помчалась к Шагиагзамову. Она ворвалась в его комнату шаровой молнией.

Шагиагзамов был навеселе. Он молча наблюдал некоторое время и наконец сказал:

– Дура, чего орёшь? Эка важность, подумаешь… В моём партбилете оказалась твоя фотокарточка… та… на пляже… Я же ещё и виноват, что носил её у сердца…

Шамсия побледнела.

– И Гаязов видел эту карточку?.. – прошептала она.

– Не знаю, кто из них Гаязов, кто Гамазов, – бросил Шагиагзамов. – А только все видели. Интересно же… в партбилете…

– У-у-у! – напустилась Шамсия с кулаками на Шагиагзамова. Он невольно отступил в угол. – Палач, пьяница, негодяй… Опозорил меня перед всем народом.

Шагиагзамов захохотал. Глаза у Шамсии округлились.

– Ты ещё смеёшься надо мной, палач! – взвизгнула она. – Мало тебя выгнать из партии, тебя надо в каменный мешок посадить. Я сама пойду к прокурору.

– Молчок! – прикрикнул на неё Шагиагзамов, внезапно сделавшись серьёзным. – Знай край, да не падай. Чей муж… – Шагиагзамов согнул указательный палец, как нажимают на курок винтовки, – чик! – И он взмахнул рукой, изображая падающего человека.

Шагиагзамов вернулся с фронта задолго до окончания войны. С чужих слов он рассказал Шамсие, как за измену Родине комиссар расстрелял её мужа. Фамилию комиссара он хорошенько не запомнил, не то Сайфуллин, не то Сафиуллин.

Шамсия знала, что её муж служил в одной части с мужем Ясновой – Харрасом Сайфуллиным. Она-то и предположила, что комиссаром, расстрелявшим её мужа, был как раз Харрас Сайфуллин. И, побуждаемая мстительным чувством, она долгие годы преследовала Надежду Николаевну, клевеща на её мужа. Когда Шагиагзамов через каких-то своих дружков достал ложную справку о том, что муж Шамсии погиб на фронте и похоронен там-то, Шамсия ещё яростнее стала клеветать на Яснову.

Вылетев, как шальная, из комнаты Шагиагзамова, Шамсия неожиданно увидела идущую по улице Яснову. Её глаза мгновенно налились кровью. Она обогнала Яснову и, остановившись перед ней, принялась во всеуслышание поносить её.

На минуту Надежда Николаевна онемела, так это было неожиданно.

– Вы что, с ума сошли, Якупова? Кто дал вам право так оскорблять меня?

На шум собралась толпа.

– Женщины дерутся. Мужей делят! – закричал кто-то.

Не зная, куда деваться со стыда, Надежда Николаевна хотела было уйти, но Шамсия загородила ей дорогу.

– За дураков всех считаешь! – кричала Шамсия. – Ишь нос задрала, как закрутила с этим пучеглазым Гаязовым! Не забывай, чьей ты женой была. Думаешь, люди не знают, что, когда наши мужья клали головы на войне, твой муж у врага отсиживался? Очень хорошо все знают!..

Надежда Николаевна не помнила, что было дальше. Потеряв всякую власть над собой, она ответила Шамсие звонкой пощёчиной.

Шамсия, видимо, не ожидала этого. Дико взвизгнув, она присела на корточки.

– Ну, получила сдачу сполна! – съязвил кто-то в толпе.

Дома Надежда Николаевна, не раздеваясь, упала ничком на стул и забилась в безудержных рыданиях.

7

Ах, как мучительно больно! От одного только воспоминания о том, что было пережито десять лет назад, холодело сердце, дрожь сотрясала всё существо. Где взять сил, как стерпеть это? Вновь раскрылись зажившие было рубцы, вновь закровоточили, а беспощадные руки посыпали рану солью.

Как упала Надежда Николаевна вечером на стул, так не сдвинулась за всю ночь с места. Даже огня не зажигала. Не пила, не ела. Потеряла чувство времени. Но время не стояло. Из темноты донёсся бой Кремлёвских курантов. Потом кто-то пел, играла музыка. Наконец радио умолкло. В окно с незадёрнутыми занавесями заглянула луна. Затем и она ушла. Постепенно оконные стёкла начали голубеть.

А Надежда Николаевна всё сидела, недвижная, будто изваяние. Всё в ней окаменело. Ни одна мысль не шевелилась в голове. Она не чувствовала ни боли, ни ненависти. И плакать больше не могла – высохли слёзы. Лишь безмерная тяжесть давила на плечи.

Когда подошло время отправляться на работу, Надежда Николаевна собрала остатки сил, поднялась с места. Посмотрела на портрет Харраса на стене. Казалось, и он осунулся за эту ночь. Губы плотно сжаты, даже морщины на лбу как будто стали глубже, в глазах появилось небывалое до того выражение тяжёлого упрёка.

– Прости, Харрас, – прошептала Надежда Николаевна. И только тут из глаз её, остававшихся сухими всю ночь, брызнули наконец облегчающие слёзы.

Надежда Николаевна думала, что