Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Зариф, ты? – В голосе Надежды Николаевны Гаязов уловил счастливую растерянность. Никогда раньше, даже девушкой, Надежда Яснова не обращалась к Гаязову с такой сердечностью.

– Я, Надя, – сказал Гаязов, пожимая её руки. – Я, Надюша, – повторил он тише.

Она стояла перед ним, покорная, поддавшись чувству затаённой радости.

По тёмному небу плыла вечная спутница влюблённых – полная луна. Вокруг фонарей роились снежинки, словно слетевшиеся на свет мотыльки.

Все репродукторы на улице давно умолкли. Разлилась ночная тишина, но она прекрасной музыкой звенела для них обоих.

– Что мы стоим? Если не очень устал, проводи меня немного, – сказала Надежда Николаевна.

Они пошли рядом, как школьники, не беря друг друга под руку. Надежда Николаевна сказала, что была у Назирова.

– Скоро опять в Москву едет. Волнуется, прямо как перед защитой диплома. Знаешь, Зариф, иногда у меня такое ощущение, будто молодость возвращается. Помнишь, у Горького: «Когда труд – удовольствие, жизнь хороша». Теперь особенно дошло мне до сердца…

И чуть было не добавила: «И одиночество теперь не гложет меня так беспощадно», да спохватилась.

За разговором не заметили, как очутились в каком-то саду. Торжественно застыли деревья с запушенными снегом ветвями. На скамьи будто кто положил снеговые подушки. Лёгкий таинственный шорох пробегал по саду, по пустынным дорожкам. Редкий прохожий мелькнёт – и пусто опять. Лишь в самом укромном уголке на скамейке сидели в обнимку, запорошенные снегом, совсем будто из сказки, парень с девушкой.

– Куда это мы забрели? – сказала Надежда Николаевна со смешком приятного удивления.

Склонив немного голову, Гаязов по-мальчишески свистнул.

– И то правда, – сказал он, – на чужую территорию, похоже, забрались.

Но они и не подумали возвращаться. Шли и шли по этому таинственному саду, по голубоватому снегу, на котором протянулись бархатистые тени.

– Верно, никогда больше не будет такой ночи. Правда, Зариф?

– Нет, Надя, я бы не спешил так говорить… После ночи обязательно наступает утро… Но моя жизнь, моё утро зависит…

– Ты так думаешь? – Надежда Николаевна опустила голову, потом тихо сказала: – Я перебила тебя, Зариф.

– Моя жизнь… – повторил Гаязов. – Известно, какая жизнь у секретаря парткома. С головой – в делах… народ с утра до вечера…

– Нет, я не об этом…

Гаязов и сам знал, что она не об этом.

– Надя, – решительно произнёс он и запнулся. – Нет, об этом я, кажется, не смогу толком сказать… Ты пойми меня, Надя. Я всё жду… Жду и тоскую… Часто вспоминаю жену. Хороший, очень хороший человек была она, Надя. Очень меня любила! – Гаязов умолк, словно в горле у него застрял горький ком. – Для неё не была тайной моя любовь к тебе, знала Марфуга и о том, что мне не забыть тебя. Сам же я ей во всём и признался… «Дважды не любят, большая любовь приходит раз в жизни», – сказала она. Ты, кажется, не веришь моим словам, Надя? Чтобы жена, любящая своего мужа, и не ревновала! Марфуга, может, и ревновала, но про себя, так, что я об этом даже не подозревал. – Гаязов посмотрел на верхушки белоснежных берёз и чуть помрачнел. – Недаром, видимо, говорят: человеческая душа – бездонное море, – после паузы произнёс Гаязов.

– Да, нелегко было Марфуге жить с таким мужем. Вы, мужчины, хоть и удивляетесь глубине женского сердца, но вам не понять его до конца.

В тоне Надежды Николаевны послышался Гаязову упрёк.

– Но если бы я таился от неё, любил украдкой, ведь это, Надя, было бы ещё хуже.

– Нет, ты правильно поступил. Я тебя не виню… Вернёмся всё же, Зариф. Мы очень далеко зашли.

Они повернули обратно. Казалось, звёзды, осыпавшие небосвод, мерцали ярче и каждая подмигивала им: «Знаем, знаем».

– Смотри, Зариф, эти ещё здесь, – показала Надежда Николаевна на влюблённых, сидевших всё в той же позе, на той же скамейке под белым от снега деревом.

– Молодость, – вздохнул Гаязов.

Дошли до дома Надежды Николаевны и долго не могли расстаться.

– Надя, я жду твоего слова… Наверное, я никогда не смогу заменить тебе его, но всё же, может…

– Не знаю, Зариф… Хорошо ли ты представляешь себе, какие муки претерпевала Марфуга?..

– Я на всё готов, Надя. Я очень много передумал…

– Ах, если бы я была девушкой, если бы я не любила, я, может, и соединила бы свою жизнь с твоей. Без единого слова. И была бы счастлива. У меня к тебе самое хорошее чувство… До свидания, дорогой.

– До свидания, Надя. Жду…

– Подумай ещё раз, Зариф.

– Если б ты знала, сколько бессонных ночей провёл я…

Надежда Николаевна слегка коснулась его руки:

– Не надо, Зариф… Не говори мне таких слов. Я думала, никто больше не сможет пробудить былые чувства, а ты…

Она отвернулась, чтобы не показать слёз, и быстро направилась к подъезду.

Гаязов постоял, пока в её комнате не зажёгся свет. Полная луна и искристые звёзды на этот раз провожали его одного.

4

Надежда Николаевна проснулась с ощущением разлитой по всему телу блаженной лёгкости. В душе её слились светлая грусть с радостью и крылатой, влекущей вдаль надеждой.

Словно она всё ещё шагала с Зарифом по просторному ночному саду: голубоватый снег, длинные полосы теней, деревья в снегу… А в ушах не переставал звучать умоляющий голос Зарифа: «Надя, я жду твоего слова…»

«Да, я и сама люблю его», – подумала Надежда Николаевна, и щёки её запылали.

Это блаженное чувство не оставляло её несколько дней.

И на завод она в то утро шла в приподнятом настроении. Утренняя смена ещё не приступала к работе. По пути в конторку Надежда Николаевна здоровалась с рабочими, с мастерами, расспрашивала о работе.

У станка Сулеймана она задержалась. От Ясновой не укрылось – старик сегодня чем-то очень озабочен.

– Дела наши, товарищ мастер, ничего, – сказал Сулейман, уклоняясь от прямого ответа. – Видишь, бороду начал отращивать. Значит, старею. А ты вот, как бы не сглазить, цветёшь, на зависть девушкам.

– Эх, Сулейман Уразметович, и здесь не можешь удержаться от шутки.

– Почему? Я серьёзно говорю. Шутить пристало с девушками, а тебе… тебе можно говорить чистую правду, Надя.

Надежда Николаевна вспыхнула, словно провинилась в чём-то, это смущение очень шло ей. «Что, если этот всезнайка подсмотрел ночную нашу прогулку с Зарифом?» – подумала она и, чтобы перевести разговор на другое, спросила о новом приспособлении Сулеймана.

– Скобы мои? Вроде пригодились, – сказал Уразметов сдержанно. – Вот хочу увеличить скорость и подачу, чтобы ещё быстрее работать, да вибрация проклятая держит.

– Не нужна ли какая помощь, Сулейман Уразметович?

– От помощи, товарищ мастер, только дурак отказывается. Но