Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Не отвечая на вопрос Погорельцева, Сулейман продолжал своё:

– Не в том дело! С несправедливостью трудно мириться… По себе знаю. Пусть хоть двадцать приказов издают… Иштуган и сам не стал бы работать с Поярковым. Двум бараньим головам в одном котле тесно.

Заметив, что старик всё больше распаляется, Надежда Николаевна перевела разговор на Ильмурзу. И явно невпопад. Сулейман хмуро покосился на Надежду Николаевну.

– Было одно письмо. Нос что-то воротит.

– Поначалу всегда трудно, – подбодрила его Надежда Николаевна.

– Нет, Надежда Николаевна, дело не в трудностях. Гайка слаба у парня, вот что. Ума не приложу, откуда такое художество прицепилось к потомку Уразмета. С тех пор как он уехал, покой для меня потерян, – с горечью признался Сулейман, но умолчал о том, что задал Ильмурзе крепкую головомойку в своём длинном письме.

На углу Сулейман распрощался. Надежда Николаевна проследила глазами за его удаляющейся коренастой фигурой.

– Да, нашему Сулейману-абзы далеко до старости… бодро вышагивает.

– Не скажите! История с Ильмурзой отняла у него добрый десяток лет жизни, – возразил Матвей Яковлевич. – Прежде он редко когда и упоминал о нём, а сейчас Ильмурза у него с языка не сходит.

– За свой авторитет побаивается…

– Нет, не о том у него печаль. Знаю я Сулеймана.

– Неужели он раньше не догадывался, что с Ильмурзой неладно? – усомнилась Надежда Николаевна.

– Догадывался, конечно, – ответил Матвей Яковлевич. – Но разве раскусишь человека до конца, пока не придёт час испытаний… У иного вся жизнь так проходит – без сучка, без задоринки. Помрёт – даже ближайшие друзья не узнают толком, что за человек был. Возьми иной арбуз – круглый-прекруглый, гладкий-прегладкий. А разрежешь… – Погорельцев развёл руками, – в середине дрызготня одна… Вот мы и дошли, Надя.

– Матвей Яковлевич, – заволновалась Яснова, – мы к нему вместе зайдём, ладно?

– Ладно, ладно, вместе так вместе. Разденемся у нас, потом к Зарифу Фатыховичу. Вот и моя старуха!

– Заходи, заходи, Надюша! – встретила их Ольга Александровна. – Как жива-здорова? Письма-то от сына есть? Очень хорошо, очень хорошо… радость матери…

– Оленька, как Зариф Фатыхович? Врач не приходил? – спросил Матвей Яковлевич. – На заводе наша братва забеспокоилась, не доверили мне одному, Надежду Николаевну вот послали проведать.

Яснова была благодарна старику: так деликатно вывести её из неловкого положения. С Ольгой Александровной она последнее время встречалась лишь мельком в клубе, на торжественных собраниях, иногда в магазине или на базаре. Обменяются короткими вопросами о здоровье, о житье-бытье – разве тут узнаешь, каким человек стал к старости. А вообще-то старухи любят посудачить. Кто знает, может, потому и схитрил малость Матвей Яковлевич.

– Ладно, старуха, накрывай на стол, а мы с Надеждой Николаевной – к больному.

Дверь открыла им тёща Гаязова, сухонькая старушка в белом, повязанном по-татарски платке.

– Добро пожаловать, добро пожаловать…

– Как Зариф Фатыхович? – шёпотом спросил Матвей Яковлевич.

– Сегодня вроде немного лучше. И врач был. Только покою нет. Целый день трезвонят. А то сам звонит. Будь моя власть, выбросила бы я этот телефон на помойку.

Из комнаты с шумом выбежала девочка и бросилась Погорельцеву на шею.

– Дедусь, к нам сегодня доктор приходил. С усами… У тебя – белые, у него – жёлтые. Очки золотые… Бабушка говорит, что не золотые, а костяные, а я говорю – золотые, золотые, золотые!..

Наиля без всякого смущения поздоровалась с Надеждой Николаевной и спросила:

– Апа, вы тоже врач?

– Нет, моя умница, я не врач, – улыбнулась Надежда Николаевна.

– Значит, секретарь?

– Нет, и не секретарь.

Наиля хотела ещё что-то спросить, но бабушка дёрнула её за руку и провела в немного душную, пропахшую лекарствами комнату Гаязова.

Надежде Николаевне ещё не приходилось бывать у Гаязовых. В первой комнате она успела заметить обилие света, в кабинете – обилие книг. Зариф лежал на диване, до подбородка натянув ватное одеяло. Ей хотелось броситься к нему, и в то же время что-то удерживало. Прячась за Матвея Яковлевича, Надежда Николаевна тревожно вглядывалась в осунувшееся, небритое лицо Зарифа. Глаза их встретились. Зариф просиял. Но, как только он попытался сделать усилие, чтобы приподнять голову с подушки, Надежда Николаевна, забыв смущение, быстро приблизилась к нему.

– Нет, нет, Зариф, пожалуйста, не двигайся. – И мягко взяв его за плечи, уложила на подушки.

Гаязов слабо улыбнулся. Он был счастлив.

Надежда Николаевна села на стул у изголовья. Заглянула в раскрытую книгу, лежавшую на столе: чьи-то стихи.

– Ну как, Зариф Фатыхович? – спросил Погорельцев.

– Небольшая простуда, Яковлич. Вчера температура подскочила до тридцати девяти и шести. Утром снизилась до тридцати восьми. А сейчас, думается, нормальная.

Старик да и Надежда Николаевна догадались, что он хитрит.

Температура была явно высока: губы пересохли, потрескались, дыхание жёсткое, затруднённое.

– Что же говорит доктор? Не лучше ли лечь в больницу? – спросила Надежда Николаевна.

– Врач, конечно, скажет – в больницу. Но ведь там нет телефона, – усмехнулся Гаязов.

– А кто присматривает за тобой, Зариф? – спросила Надежда Николаевна, поправляя край одеяла.

– Сестра приходит из клиники. Строгая такая. Ни шевелиться, ни разговаривать, ни читать не разрешает. Только что ушла за лекарством. А я тем временем за стихи.

Пожилая рябая женщина, вернувшись и увидев возле больного посторонних, немедленно попросила их выйти.

– Здесь не завод. Пожалуйста, не беспокойте больного. Он нуждается в абсолютном покое. По предписанию врача время пенициллин вводить.

– Пусть немного посидят, тётушка Шарифа… Разрешите, – с просительной улыбкой сказал Зариф. – Это ведь большие начальники.

– Самый большой начальник здесь я. Вот и не разрешу. Взрослые люди – должны понимать.

Надежда Николаевна с уважением отнеслась к справедливому требованию сестры – по всем признакам, хорошей, душевной женщины. И тут же поднялась.

– Выздоравливай, Зариф, поскорей.

– Спасибо, Надя. Выберется минутка – заходи. Буду ждать.

6

После того, как Назиров выгнал её из своей комнаты, Идмас целую неделю не ходила на работу, сидела, запершись, дома. Она осунулась, каждый шорох бросал её в дрожь.

Через неделю Идмас приплелась к Шамсие и сквозь слёзы рассказала ей, что произошло у неё с Назировым. Шамсия почему-то испугалась.

– Ты, милая, наверно, на меня обиделась?.. Это ведь только по твоей просьбе… Вон твоя золотая брошка на комоде. Бери, пожалуйста.

Позже, немного успокоившись, Шамсия готова была растерзать себя. Своими руками вернуть золотую брошь!.. В следующий раз Идмас потребовала обратно золотое кольцо. В тот день они крепко поругались. И хотя Шамсия золотое кольцо не вернула – «и не брала, и не видала!» – страх обуял её. Она почуяла надвигающуюся беду. В бессильной ярости Шамсия