Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

шумно поздравляли её, обнимали, протягивали цветы. Комната наполнилась девичьим стрекотом и суматохой. Надежда Николаевна сняла с себя верхнюю одежду и вместе с ней как бы сбросила с плеч давивший на них тяжёлый груз.

– Раздевайтесь, девушки… Посидим, попьём чайку.

– Самовар я сама поставлю, сама! – сказала Нурия и, схватив в охапку самовар, устремилась на кухню. Потом завела патефон и закружилась под звуки вальса.

Если в душе заливаются соловьи, трудно себя сдерживать. Нурия давно уже позабыла те дни, когда одна-одинёшенька проливала слёзы в тёмной комнате. Теперь между Маратом и ею часто путешествовали розовые конвертики. У Нурии уже был свой «секрет» не только от домашних, но и от школьных подруг, – на её имя приходили письма «до востребования».

– Эх, будь Марат дома… А что это за телеграмма? От Марата? – Нурия метнулась к серому листку, лежавшему на письменном столе Марата. Быстро обернулась и, посмотрев блестящими чёрными глазами на Надежду Николаевну, спросила: – Можно? – и покраснела.

– Можно, можно, – ответила Надежда Николаевна. Предвидела ли она сердцем матери день, когда эта черноглазая, весёлая, ловкая девушка рука об руку с её сыном пойдёт по дороге жизни? Одобряла ли их союз?

Надежда Николаевна спрятала улыбку, увидев в зеркале над комодом, как Нурия, взяв телеграмму, отошла за угол шкафа и, прочитав, с минуту смотрела куда-то далеко-далеко. А когда Нурия, притихшая, вернулась к подругам, Надежда Николаевна уловила набежавшую на её лицо лёгкую тень грусти.

Помогая накрывать на стол, Нурия заговорила о близнецах старшего брата.

– Знаете, Надежда Николаевна, они так удивительно похожи друг на друга, что ни абы, ни отец, ни Гульчира-апа не разбираются, кто из них Ильдус, кто Ильгиз. Отец говорит, что так не годится, что нужно сделать метку. Я, чтобы не путать, повязала на ручку Ильдуса розовую шёлковую ленту, а на ручку Ильгиза – голубую. На днях мы с отцом даже заспорили. Отец говорит, что с розовой Ильгиз, а с голубой – Ильдус. Я говорю, что нет, с розовой лентой Ильдус, а с голубой Ильгиз. Марьям-апа, оказывается, когда нас не было, нарочно поменяла ленты. Мы и запутались. Ну и смеялись! Только сама Марьям-апа их не путает, – вдруг серьёзным тоном добавила Нурия.

Девушки расставили цветы на столах, на комоде, на подоконниках. Комната приобрела совсем праздничный вид. Вскипел и самовар. Но Нурия не спешила нести его. Усевшись с подружками на диване, она рассматривала альбом. Надежда Николаевна вышла переодеться.

– Вы посмотрите, – сказала одна из девушек, показывая на снимок, – до чего Марат похож на своего отца.

– Ошибаешься! У него глаза матери, – запротестовала Нурия.

Надежда Николаевна переоделась в тёмно-синее шерстяное платье с длинными рукавами и белой вышивкой на груди, которое было ей очень к лицу. Она прислушалась к щебетанию девушек и вынула из сумки последний снимок Марата в форме курсанта. У девушек, особенно у Нурии, глаза загорелись. Что ни говори, они только заканчивают десятый класс, их будущее оставалось пока в тумане, они, как в сказке, стояли на развилке семи дорог. А Марат уже нашёл свой путь в жизни. Вон как смело и прямо смотрит.

Кто-то постучался во входную дверь. Бросив альбом, Нурия стрелой помчалась открывать.

– Ильшат-апа! – крикнула она, всплеснув руками от удивления.

Передав свёрток Нурие, Ильшат пошла навстречу Надежде Николаевне, лицо которой озарилось радостной улыбкой, поздравила её с днём рождения.

– Ой, как хорошо, Ильшат, что надумала прийти. Я сама и забыла совсем, что сегодня мой день рождения. Девушки вот пришли, напомнили…

Нурия, стрельнув в сестру глазами, ткнула пальцем себя в грудь, затем приложила палец к губам, давая понять: обо мне ни слова! И, воскликнув:

– Ой, самовар мой! – умчалась на кухню.

Снова постучались в дверь. Нурия, однако, не спешила открывать. Надежда Николаевна вышла и поразилась, увидев Ольгу Александровну с Матвеем Яковлевичем, черноусого, чернобородого Сулеймана с Кукушкиным в его старомодных очках.

– Примешь гостей, Надюша? Пришли поздравить с днём рождения.

Выбежавшая из кухни с притворным удивлением на лице Нурия взяла у гостей свёртки.

– Ты, ласточка, разве и здесь хозяйка? – спросил Матвей Яковлевич, приглаживая платком седые усы.

– Я ещё и в вашем доме буду хозяйничать, – сказала Нурия, слегка покраснев.

Гостей пригласили к столу, на котором появился шумящий самовар. Все были веселы. Надежда Николаевна никак не могла опомниться: происходящее казалось ей красивым сном. Она не догадывалась, что Нурия, такая юная и беззаботная Нурия, с самым невинным видом разливавшая чай и нарезавшая торт, давно и тайно ото всех готовила этот вечер.

Девушка была довольна: «Пока эти люди с ней, Надежда Николаевна никогда не скажет, что одинока».

Снова зазвонил звонок. Ещё кто-то пришёл, и Надежда Николаевна, оживлённая и похорошевшая, заспешила в прихожую.

9

В то самое время на другом конце Заречной слободы, в просторном доме за глухим забором, шумел другой пир. Столы, как на свадьбе, ломились от яств и вин. Заранее было предусмотрено, кто из званых гостей где и с кем сядет. На радиоле размером с добрый сундук бешено крутились пластинки. Крышка пианино открыта – садись и играй. К услугам желающих танцевать – светлая просторная комната с янтарно-жёлтым, до блеска натёртым паркетом.

Вокруг стола суетился Хисами, хлопая водянистыми глазами на плоском лице. Голову его в чёрной татарской тюбетейке, казалось, вот-вот поглотит туловище.

– Спасибо, милые, тысячу раз спасибо, что осчастливили своим присутствием наш праздник, – повторял он, низко кланяясь гостям.

Он справлял свою серебряную свадьбу, хотя у татар и нет такого обычая.

– Ну, дай Боже тишь да гладь. – И Хисами поднял рюмку.

– Да, да, тишь да гладь, – подняли гости тонконогие рюмки.

Лишь Аллахияр Худайбердин, сидевший на дальнем краю стола, у дверей, не глядя ни на кого, дико, словно бык, рявкнул:

– Горько!

Кто-то поддержал его. Посмотрев краешком глаза, кто аплодирует, Хисами приторно улыбнулся, как бы говоря – готов к вашим услугам, и наклонился к жене.

Рядом со своим тучным мужем худощавая женщина с разинутым, как у подавившейся курицы, ртом походила на сухое дерево. Мужчина в чёрной тюбетейке, сидевший по другую сторону стола, приложив ладонь ко рту, что-то шепнул своей пухленькой, как пышка, жене. Она, собрав губы бантиком, ответила:

– Не хуже борзой гоняет по магазинам, за день раз пять, наверное, обежит город.

Среди званых сидели Шамсия Зонтик и Идмас Акчурина, успевшие помириться.

– Как можно целовать такую дохлятину, – прошептала Идмас на ухо Шамсие и недобро рассмеялась. В этом «обществе» она считала себя самой красивой женщиной.

К этому вечеру Идмас готовилась давно, рисовала себе, как придёт сюда вместе с Назировым. Ну