Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

И не такие проекты иногда летят. Хуже, что в министерстве плохо знают особенности каждого завода и важный государственный вопрос решают формально. «Казмаш» – завод сельскохозяйственных машин? Да. Сеялки нужны для сельского хозяйства? Да. Всё очень просто. И не хотят задуматься над тем, что «Казмаш» выпускает дизели, установки, требующие обработки деталей по второму классу. Значит, у нас и станки соответствующего назначения, и рабочие с высокой квалификацией. А что такое сеялки? Это грубое производство. Для них нужно менее совершенное оборудование, да и рабочие руки не таких мастеров. Если нам навяжут сеялки, мы вынуждены будем на точных станках силами высококвалифицированных токарей и лекальщиков производить обдирочные работы или расстаться с нашим коллективом и набрать новый. Разве это не преступление с государственной точки зрения?

Муртазин говорил как будто спокойно, ровным тоном. Только ноздри у него чуть трепетали да глубоко посаженные карие глаза то и дело сердито вспыхивали.

Решение пойти на конфликт с министерством далось Муртазину совсем не легко. Он мучительно размышлял, прежде чем отважиться на прямой отказ выполнить министерское задание по сеялкам. Но, утвердившись окончательно в своём решении, Муртазин уже не мог отступить. Хотя ясно представлял, конечно, что его ожидает, если ему не удастся доказать свою правоту.

У себя дома, отрываясь от справочников, книг и расчётных таблиц, он ходил по комнате, сжимая кулаки, ругался. Ему не хватало воздуха, он открывал форточку и, взлохмаченный, исхудалый, с расстёгнутым воротом, неотрывно смотрел в утренний рассвет над Казанью.

И сейчас он напрягал всю свою волю, чтобы не показать, какой ценой ему достаётся это внешнее спокойствие.

– Так неужели в министерстве этого не знали? – всё удивлялся Калюков.

Румянец на его скулах словно пожелтел, выцвел – он тоже понимал, что значит отказаться от министерского задания. Пугало его и молчание парторга. Гаязов сидел, склонив голову, только изредка взглядывая на директора, и трудно было понять, одобряет он его или нет.

С той минуты, как прибыл пакет из министерства, Гаязов понял, что крутой, решительный Муртазин откажется от этих сеялок, и делал всё, чтобы удержать директора от опрометчивого шага. И до сих пор Гаязов продолжал считать, что Муртазин не до конца взвесил все последствия, и про себя одобрял простодушные вопросы Калюкова – они давали повод ещё раз оценить все доводы «за» и «против».

– Чему вы так удивляетесь, Пантелей Лукьянович, – сказал главный инженер, – разве кто-нибудь из министерства приезжал на «Казмаш» и видел его своими глазами? Ведь нет.

– Да, ещё вот что, – продолжал Муртазин, откашлявшись и прижимая рукой тёплый шарф к горлу, – я приблизительно подсчитал, что получится, если предлагаемые нам сеялки дать Кировоградскому заводу, который и сейчас их выпускает. Он наш годовой план выполнит за… двадцать три дня! А «Казмашу» только для освоения потребуется месяца два. Я не говорю уже о том, что наши сеялки по сравнению с кировоградскими будут вдвое, если не втрое, дороже.

– Для такого крупного завода, как Кировоградский, вероятно, найти эти двадцать три дня не так-то просто, – сказал Гаязов.

– Конечно, не просто, – ответил Муртазин, – но легче, чем ломать «Казмаш», который способен выпускать самые сложные и точные современные машины.

– Кировоградский завод не входит в наше министерство.

– Здесь-то и вся беда, – подхватил Муртазин слова Михаила Михайловича. – Государственные интересы приносятся в жертву ведомственным! Пора уже этому положить конец! – Муртазин стукнул кулаком по столу. – Это самый серьёзный тормоз развития нашей промышленности на нынешнем этапе. Ладно, мы отвлеклись, товарищи. Значит, вы одобряете мои соображения?

– Мы-то одобряем, а что там… – Михаил Михайлович покачал белой головой. – Мне приходилось с ними сталкиваться не один раз. Переубедить их… почти невозможно.

Муртазин хмуро помолчал и неожиданно улыбнулся.

– Я не боюсь драки, Михаил Михайлович… Лучше пусть мне башку снимут, чем будут страдать интересы завода.

Пантелей Лукьянович растерянно смотрел то на главного инженера, то на парторга. Ему хотелось крикнуть: «Да одёрните вы его, зачем лезть на рожон!» Но он не произнёс ни слова.

А Гаязов почувствовал некоторое облегчение. Доводы Муртазина постепенно убедили его. Поначалу ему не совсем было ясно, из каких побуждений делает это Муртазин. Он склонялся всё-таки к тому, что Муртазиным двигало тщеславное желание доказать своим московским недоброжелателям, что он себя ещё покажет.

Но последние слова директора разрядили ту настороженность, с которой Гаязов всё ещё относился к Муртазину. Сразу свалилась с души тяжесть, когда он убедился, что Муртазину «Казмаш» уже не безразличен.

Назавтра Муртазин отправился в Москву, договорившись с главным инженером, который оставался на заводе, что вызовут его лишь в случае крайней необходимости.

– Да, с характером человек наш директор, – сказал Михаил Михайлович Гаязову, когда Муртазин уже поднимался на самолёт. – И весьма смелый.

– А он правильно поступает, – как бы подытожил долгий спор с самим собой Гаязов.

2

Два дня от директора не было никаких известий. За эти два дня Гаязов переволновался и за судьбу завода, и за судьбу рабочих. Разговаривая с Назировым, увлечённым предстоящей перестройкой цеха и ничего не подозревавшим о новом заказе – Муртазин строго-настрого запретил пока об этом распространяться – он не мог подавить в себе всё возраставшее смятение.

Однако, как ни старался он преждевременно не тревожить людей, слухи о сеялках уже разошлись по заводу.

В партком стали приходить обеспокоенные рабочие, инженеры. Примчался и Назиров.

– Что же это такое, Зариф-абы? Я слышу от каких-то третьих лиц… Почему скрываете от меня? Какие сеялки? Когда, кто отменил мой проект?

Гаязову ничего не оставалось, как рассказать правду. Но это никого не успокоило. Все ждали возвращения директора. А его всё не было. Ни его, ни даже телефонного звонка от него.

Гаязов день-деньской ходил по цехам и до поздней ночи просиживал в парткоме, ожидая телефонного звонка или телеграммы Муртазина. Совсем притихший Пантелей Лукьянович зайдёт, покурит, вздохнёт, потирая колени.

– Пропал, – повторял он всякий раз одно и то же слово. И трудно было понять, к кому оно относится: к директору или к нему самому.

Неожиданно в парткоме появилась жена Муртазина – Ильшат. Гаязов, правда, мельком уже встречал её, но, увидав у себя эту полную, цветущую женщину, смешался, покраснел. Ильшат тоже почувствовала на какое-то мгновение неловкость, её смуглое лицо залилось краской. Выпуклые глаза Зарифа, которые когда-то так волновали Ильшат, пожалуй, не изменились, смотрели на неё, как в дни юности. И невольный вздох слетел с губ Ильшат. Но она не смутилась и, улыбаясь, протянула Гаязову руку.

– Здравствуй, Зариф. – Она старалась, чтобы голос звучал ровно. – Не звонил ли Хасан? Он ведь совсем больной уехал. Как бы не расхворался