Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

до чего же он глуп оказался! Идмас трясло от ненависти при одном упоминании его имени. Все помышления отвергнутой красавицы сводились теперь к одному: достойно отомстить ненавистному зазнайке. Когда Аван однажды вернулся пьяным, Идмас поняла – ему всё известно. Кинувшись с перепугу в ноги мужу, она взмолилась о прощении, сыпала, как в бреду, первыми попавшимися словами. Аван, ворочая белками и растопырив пальцы, пошёл на неё. Она, пронзительно взвизгнув, отступила: «Ещё убьёт…» Но Аван, остановившись посреди комнаты, дико захохотал, крича:

– Вон! Вон из моего дома!

Идмас поняла, что теперь надо навеки расстаться с мыслью, что Авана можно хоть сколько-нибудь запугать прежними угрозами уйти из дому. И Идмас опять бросилась к Шамсие, не поскупилась на дорогие подарки, умоляя «спасти» её. Шамсия вначале ничего слушать не хотела. Но незадолго до вечера под большим секретом сообщила Идмас:

– Познакомлю тебя, милая, с изумительным мужчиной. Красив, богат, солидное положение. Счастье тебе само в руки идёт.

Поначалу вечер совсем не понравился Идмас. Шамсия обещала, что соберутся «порядочные люди». А куда она попала?.. Какие-то казанские мещане, спекулянты да их ревнивые жёны. Сидят, поджав губы, и, небось, перемывают ей косточки – слишком модное платье, слишком яркая косметика. Мужчины, те в упор, бесстыже разглядывают Идмас. Всё это она оценила одним беглым взглядом.

«Ну, так я покажу им, если на то пошло…» – И Идмас стала кокетничать направо и налево.

Мужчины, только что сидевшие чинно и спокойно, вдруг оживились. Из этого Идмас заключила, что стрелы её очарования достигают цели.

И всё же это было не то, чего жаждала Идмас. Она уже успела обратить внимание на одинокого брюнета с густыми бровями вразлёт и сверкающей нафиксатуаренной головой.

– Этот? – шёпотом спросила Идмас у Шамсии.

– Этот, – подтвердила Шамсия. – Профессор, кажется, не то академик.

Чёрнобровый оказался мужчиной деликатным: не глушил водку, как другие, не оборачивался на Аллахияра, который после каждого тоста орал «горько!», и явно оказывал Идмас преимущественное внимание. Предлагал соседке по столу то одно, то другое и даже принёс из кухни мороженое для неё и Шамсии.

– Ах, Рауф Ситдикович, где вы научились так тонко угадывать женские желания? Изумительно!

Едва заметно поведя чёрными бровями, Рауф томно улыбнулся.

– Это комплимент мне, Идмас-ханум. Спасибо. Поверьте, для вас я готов всю жизнь делать приятное.

Откинув голову, Идмас рассмеялась заливистым, звонким смехом. И, оглянувшись по сторонам, довольная, что привлекла внимание мужчин, заулыбалась ярко накрашенным, похожим на пунцовый цветок ртом.

С каждой минутой Идмас всё сильнее охватывало шальное желание непременно перессорить этих наглецов с их жёнами и вскружить «академику» голову.

Рауф угощал её конфетами, шоколадом, мандаринами. Корку мандаринов он сперва надрезал, потом отдирал её этакими лепестками раскрывавшейся розы и лишь тогда преподносил Идмас.

Гости уже успели порядком захмелеть. Речи и песни, вперебивку по-татарски и по-русски, обрывались на полуслове. Кто-то лез целоваться с соседями.

– Милый, люблю я тебя, Агла… агла-этдин-абзы, ей-ей. Провалиться мне на этом месте, люблю, голову готов сунуть за тебя в каменный мешок. Нужно – тонну, две… хоть вагон… Не сам наживал, а отцовское, так сказать, не жалко, бери, бери, сколько душе угодно.

Когда сосед попытался ладонью прикрыть рот не в меру разболтавшемуся говоруну, тот ещё сильнее заорал:

– Не затыка-ай мне рот, Агла-этдин-абзы… Ты кто такой? Мы одного поля ягода. Лестное слово, и так… хватает… затыкателей… ртов…

Аллахияр Худайбердин, сидевший у самых дверей, привалившись грудью к столу, повторял, хотя его уже никто не слушал:

– Горько! Горько!

С каждым его выкриком женщины помоложе испуганно жались к своим мужьям.

– И зачем только посадили этого идиота за стол? – шептались женщины. – Ему место в сумасшедшем доме.

– Тсс! Знаете, кто он такой?

– Кто?

– Младший сын бывшего казанского миллионера Худайбердина.

– Этот идиот?

– Тсс!

Аллахияр поднял голову, вытаращил мутные глаза – не то расслышал, о чём шептались, не то просто так. Губы, щёки у него блестели от гусиного жира.

– Горько! – рявкнул он и, оскалив зубы, расхохотался. Дикий смех сменился шалой песней:

Отца я зарезал, и мать я убил,

Родную сестрёнку в реке утопил.

Пропащий я парень!

Эх, руки дрожат…

А месяцы мчатся,

А годы летят…

Аллахияра увели, и сразу стало как-то тихо. Остановилась и пластинка.

– Если не затруднит, принесли бы дамам лимонаду, – сказал Рауф хозяину дома, который не отходил от него.

– Сию минуту. – Хисами заспешил на кухню.

– Сам не догадается, пока не напомнишь, – сказал Рауф Идмас.

– С таким кавалером не заскучаешь.

– Смотрите, не приревновал бы муж, – отшутился Рауф.

– Фи, – сделала гримасу Идмас, явно подражая Шамсие. – Он не умеет.

– Ни за что не поверю, чтобы у такой красивой ханум муж был грубиян. Вы просто клевещете на него. Я слышал о товарище Акчурине, что он солидный инженер.

– Нет, нет, не говорите. Помогает разным мальчишкам завоёвывать славу. Все расчёты, все чертежи делает за них.

– Значит, ваш муж очень скромный человек. А скромность, говорят, украшает человека.

– Это всё пустые слова, Рауф Ситдикович. Ведь хочется пожить по-людски. Жизнь дважды не даётся. А дни проходят быстролётно, текут, как вода. Иногда подумаешь – и сердце заноет: что наша жизнь? Утром вставай и беги на работу, вечером думай о том, как бы не проспать утром. Дни пролетают бесследно, и счастья не видишь. Светлым будущим утешайся!.. А может, мне не суждено его увидеть, может, я сегодня хочу жить, сейчас!..

Рауф вкрадчиво улыбнулся.

– Помнится, я где-то читал изречение: «Жить нужно сегодняшним днём, вчерашний и завтрашний день не имеют никакого значения в земном календаре».

– А я считала, что я одна так думаю, – обрадовалась Идмас.

– Нет, это умная и очень древняя философия, философия тех, кто знает, что жизнь дана для наслаждения, Идмас-ханум, – сказал Рауф и вдруг спросил: – На пианино играете?

– Вы, кажется, за один вечер успели узнать все мои слабости. Это уж слишком, – пригрозила пальцем Идмас.

– Вы такая искусная актриса, что не только за один вечер, за тысячу вечеров не познаешь вас, всего богатства оттенков вашей натуры. В вас есть что-то от большого драгоценного камня. Каждая грань – новые переливы.

Они подошли к пианино. Идмас тонкими холёными пальцами с ярко-красными ногтями пробежала по клавишам и поморщилась.

– Даже настроить не сумели.

– В этом доме и играющих-то нет, – усмехнулся Рауф.

– Добро портят, – сказала Идмас.

Идмас заиграла один из любимых своих романсов. Рауф приятным голосом запел по-русски.

Женщины, не в силах скрыть свою зависть, продолжали перешёптываться.

– Посмотрите, до чего она жеманится, эта кокетка.