Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– И он тоже хорош гусь… Мне рассказывал осведомлённый человек. Не так давно жена за то, что он изменил ей, вымыла ему волосы ореховой золой. После этого, говорят, он и начал плешиветь…

– Неужели в ореховой золе такая сила? – поинтересовалась одна из женщин и покосилась на своего мужа.

– Если вру, пусть все эти закуски камнем застрянут в моём горле!

– И это с профессором такое случилось?

– Профессор!.. Бродяга полосатый. Посмотрите ему в глаза – наглые, как у крысы.

Через некоторое время Рауф, попросив извинения у Идмас, вышел. За ним потянулись Маркел Генрихович и Хисами.

– Пожалуйте сюда, – позвал Хисами, открывая дверь в смежную комнату без окон.

Рауф выглянул и, никого не увидев поблизости, захлопнул дверь.

– Сегодня из Узбекистана прибыли двое, – доверительно прошептал он Зубкову. – Просят два вагона досок. Расплачиваются тут же.

– Нет, сейчас это невозможно.

– Подумай… Вы же строите дома. Наверное, и доски есть. Забракуйте как-нибудь. Это ведь можно сделать законным путём. Пусть состоится решение суда, тогда нетрудно и списать.

– С судом играть опасно.

– Наоборот, это самая безопасная штука. Люди посмелее не по два вагона «списывают», а, бывает, целый состав… Хотя учёного учить… Не выйдет таким путём, что ж, в лесу деревьев хватит. А распиловка – чепуха. Я, конечно, и в другом месте найду эти два вагона. Но не хочется нарушать старую дружбу.

Маркел Генрихович склонил голову, прислушиваясь. У дома напротив остановился автомобиль. Кто-то забарабанил в ворота. Собака яростно залаяла. Кому бы это понадобилось? Перепуганный Хисами выскочил во двор. Маркел Генрихович тоже поспешил в переднюю; Рауф, сунув правую руку в карман, остался в маленькой комнате.

Хисами постоял на крыльце, с минуту настороженно прислушиваясь. Нижняя челюсть выбивала у него дробь.

Приложив ладонь трубкой к волосатому уху, он ловил каждый звук, долетавший с улицы.

Стук усилился. Серый, с телёнка, пёс, громыхавший цепью на проволоке, с глухим лаем бросался на ворота.

Хисами подошёл на цыпочках к забору и выглянул через скрытую щель на улицу. Увидев такси, он облегчённо вздохнул. Сипловатым испуганным голосом справился:

– Кто там? – и отогнал собаку.

– Это я, Хисами-абзы, Альберт. Сына директора не знаешь? Открывай скорее, спешное дело.

Хисами привязал собаку подальше и отодвинул щеколду калитки.

Альберт быстро скользнул во двор.

– Что случилось, сынок? Отец как, жив-здоров?

– Мне Маркел Генрихович нужен. До зарезу.

– Он, наверное, у себя.

– Зачем врать, Хисами-абзы. Сейчас же впустите, не то… – Он пошарил в кармане.

– Заходите, – поспешил сказать Хисами, с опаской поглядывая на руку в кармане.

На кухне он предложил немного подождать. Но ждать не пришлось. Маркел Генрихович сам вышел. Из открывшейся двери донеслась разухабистая песня.

– Альберт?! – удивился Маркел Генрихович и, взглянув на побледневшее лицо парня, спросил: – Дома что-нибудь стряслось?

– Мне необходимы пятьсот рублей. Отец просил.

– Хасан Шакирович? Пятьсот рублей? Разве он вернулся? – Мгновенно поняв, что Альберт попался на слове, Маркел Генрихович покачал головой.

– Не верите мне? – вспыхнул Альберт.

– Нет. Не могу поверить. Покажите записку, – сказал Зубков.

– Какую вам ещё записку? Если боитесь, что пропадут ваши пятьсот рублей, я и сам могу написать.

Альберт торопливо посмотрел на часы.

– У меня с собой всего-навсего на трамвай, Альберт. Конечно, будь со мной деньги, без долгих слов дал бы, – сказал Зубков.

– У Хисами-абзы попросите.

– Э-э, Альберт. Если бы у Хисами были такие деньги… Нет, брат, вся месячная зарплата Хисами-абзы не доходит до пятисот.

– Я завтра же принесу, Хисами-абзы.

– В этом мы не сомневаемся, но как это среди ночи вынь да положь полтысячи! Это чего-нибудь да стоит! И перед Хасаном Шакировичем и Ильшат Сулеймановной нехорошо, – уже хладнокровно взвешивал Маркел Генрихович. – Деньги не им нужны, а вам, Альберт. И что вы собираетесь с ними делать, мы тоже не знаем. А случись что, ваши родители выместят всё на нас.

Заметив, что Альберт сбит с толку, Зубков усмехнулся.

– В молодости я и сам, случалось, попадал в такие же переплёты. Сидишь, бывало, в ресторане. Девушки, вино… Вечер долгий, душа широкая, смотришь – время расплачиваться. Сунешься, а карман-то пустой… Не так ли? Ладно, Альберт, твоего отца ради. Он человек достойный. Поможем тебе. Верно, Хисами Галиевич?

Альберт стоял с опущенной головой. Хисами протянул ему заржавленную ручку и жухлый листок бумаги.

– Пиши. Для очистки совести, – сказал Хисами.

Альберт написал, что с него требовали, и протянул расписку Хисами.

Глава восьмая

1

День прибавлялся, а январские морозы крепчали. Думалось, никогда не быть весне, а солнцу – в зените. Так и будет оно кружить низко, сквозь пахмурь, как сегодня.

Дул ни на минуту не затихающий порывистый ветер без снега, превращая улицы в грязный гололёд.

На заводе получили новый заказ – «Казмашу» предлагалось приступить к выпуску сеялок. Директор и главный инженер завода срочно должны были вылететь в Москву. Получение дополнительного заказа почти вслед за утверждением проекта инженера Назирова было как гром в ясном небе. Собственно, новый заказ начисто зачёркивал проект Назирова. Было бы ещё полбеды, если б всё заключалось в этом. Во имя государственных интересов можно отказаться не только от утверждённого, но даже и от осуществлённого проекта. Но этот новый заказ ставил под сомнение всю программу завода.

Муртазин вспыхнул было, разбушевался. Но скоро ярость сменилась спокойной до невозмутимости выдержкой. Впрочем, Гаязов особенно этому не удивлялся: он больше других успел приглядеться к директору. Чем больше усложнялась обстановка, тем твёрже держался Муртазин, показывая новые, неожиданные стороны своего характера.

Он болел гриппом. Врачи не разрешили ему выходить, и это позволило Муртазину отложить поездку. В считанные дни он переворошил множество материалов о производстве сеялок, сделал сравнительные расчёты и, больной, с заросшими щеками, обмотав шею тёплым шарфом, приехал на завод.

– Зоечка, быстро ко мне Гаязова, Михаила Михайловича и Калюкова, – просипел Муртазин простуженным голосом, проходя в кабинет.

Вчетвером уселись вокруг стола. Гаязов с первого взгляда понял, что Муртазин плохо спал эти дни, – веки у него припухли, крупные черты лица стали ещё резче.

Директор начал без всякого вступления:

– Я решил отказаться от сеялок. Я убеждён, что проект Назирова надо во что бы то ни стало защитить и пойти на значительное увеличение выпуска запчастей и установок, если этого потребуют от нас взамен сеялок.

– Как же это так, Хасан Шакирович, – спросил простоватый Калюков, – одной рукой утверждают проект, другой…

– Ничего удивительного, Пантелей Лукьяныч, – сказал Муртазин. – Жизнь меняется, меняются и планы. Если бы дело клонилось в разумную сторону, я бы не возражал.