Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Дома Гаязов нашёл в шкафу очерки Эренбурга, стал перелистывать.

«Я часто думаю о близких, друзьях, которые не вернулись с войны, – прочёл он. – Вспоминая рассказы, душевные признания, услышанные на фронте, говорю себе: эти уже не смогут описать, как они жили, сражались, умерли».

Гаязов замер, уставившись на чёрное окно. Книга в его руке едва заметно дрожала.

4

Гаязов вышел на улицу. Снег перестал, но небо всё ещё было затянуто низкими чёрно-серыми тучами, чуть подсвеченными снизу – от зарева бесчисленных городских огней.

Райком был недалеко. Гаязов шёл мимо дворников, сгребавших снег, мимо мальчишек, весёлой гурьбой катавшихся на санках. Он всматривался в одного, в другого: который же из них прицепился к его машине?

Вот и двухэтажное белое здание в саду. В окне Макарова свет. Судя по движущейся ломкой тени, прохаживается, должно быть, по комнате. Вон из окна смотрит на улицу.

Увидев входившего Гаязова, Макаров шагнул навстречу и, не отпуская руки, усадил его в кресло около стола, сам сел рядом. Закурили. Гаязов рассказал о бюро, о поведении Пояркова, о Зубкове, угнавшем зачем-то в лес все машины и оставившем завод без шихтовых материалов.

Затянувшись папиросным дымом, Гаязов наконец сказал, что в райком его привело другое.

– Я слышал, Валерий, что ты служил некоторое время в одной части с Харрасом Сайфуллиным. Расскажи, если можешь, всё, что знаешь о нём. Расспрашивать об этом Надежду Николаевну было бы слишком жестоко. – И Гаязов протянул Макарову несколько анонимных писем.

Макаров пробежал их глазами и швырнул на край стола.

– Не верю я этим бумажкам. Правду не защищают, спрятавшись в кусты и прикрывшись маской. С тех пор как у меня была Яснова, я часто думаю о Харрасе…

Перед глазами Макарова ожили грозные события 1941 года. Отступают потрёпанные в боях войска. Закрывая горизонт, пылают подожжённые фашистами деревни. Вокруг колышутся неубранные, несжатые хлеба. Кое-где над полями стелется густой, маслянистый дым…

– Много лет прошло, а вспоминать до сих пор тяжело. Кое-кто теперь бахвалится: вот-де мы какие герои были, как громили врага. Такие люди, по-моему, и не нюхали настоящего фронта…

– Верно, такие охотники до геройства появляются обычно после боя, – подтвердил Гаязов.

– Мы с тобой, Зариф, два коммуниста, два бывших фронтовика. Оба знаем, что такое отступление в степях Украины. Многие провожали нас тяжёлым взглядом. И среди солдат появились паникёры. Нашёлся и у нас такой, открыто призывал расправиться с комиссаром. «К чёрту! – кричит. – Давай расходись, братва. Своя голова дороже». Харрас остановил бойцов, построил их в лощине. Подстрекателя поставил перед строем, велел снять ремень, гимнастёрку. В жизни не забуду Харраса в ту минуту. Бинты, которыми была обмотана его голова, в крови, в пыли. Правая рука на перевязи – ранена. Левая как выхватит пистолет… «Я стреляю в тебя не за то, что ты поднял на меня руку, говорит, а за измену Родине», – и выстрелил… Не помню фамилии этого предателя, но знаю, что он был татарин. Из Казани… Перед строем он ещё крикнул комиссару: «На своего брата мусульманина руку поднимаешь!..» А Харрас ему: «Не я – собака тебе брат!..»

– Сколько вас тогда было? – спросил Гаязов.

– Человек сто.

– Возможно, остались в живых люди, видевшие это…

– Очень возможно. Но я никого не встречал. Да если и встретишь, разве узнаешь?..

– Валерий, а откуда могла появиться эта грязная версия о Сайфуллине, ты не интересовался?

– Интересовался. Но погоди. Ведь это только пролог.

И Макаров рассказал о новом тяжёлом ранении комиссара. К тому времени они остались вдвоём. Ранило и Макарова.

– Харрас попросил меня немного приподнять его, – сказал Макаров. – Я приподнял. Опершись на обе руки, утонувшие в дорожной пыли, он несколько минут смотрел на запад. По горизонту клубился чёрный дым, на холмах показывались и исчезали вражеские танки… Затем он спросил, есть ли у меня граната. У меня была противотанковая граната. Я отдал ему. Затем он велел приподнять гимнастёрку. Грудь у него была обмотана знаменем нашей части. Он жестом приказал размотать знамя. Я размотал его и намотал на свою грудь. После этого Харрас велел положить его поперёк дороги лицом вниз, а под грудь подсунуть гранату…

Я сделал всё, как он велел, и сам лёг рядом. Но Харрас прогнал меня. Увидев, что я не хочу уходить, он крикнул: «Это мой последний приказ. Бессмысленная смерть – та же измена. Как ты не понимаешь этого, Макаров! Потеряем знамя – потеряем честь. И живые и мёртвые. Ты этого хочешь?»

Я отошёл на несколько шагов и снова вернулся. Решил перенести его в сторонку. Может, не заметят… Но Харрас не дался. Сказал, что не хочет, чтобы враг расстрелял его безнаказанно…

– Вот и всё, – глубоко вздохнув, сказал Макаров. – Мне как будто послышался взрыв на дороге, где лёг Харрас. Я думал, что Харрас погиб, но это было не так… После войны мне некоторое время пришлось работать в Германии в лагере репатриантов. Там я встретил одного из нашей дивизии. От него мне удалось узнать кое-что о Харрасе. Он встретил Харраса уже весной тысяча девятьсот сорок второго года в Восточной Пруссии, в шталаге номер триста два. Оттуда их перебросили во Францию, в шахты. Здесь Харрас установил связь с французскими коммунистами, организовал из надёжных людей пятёрки, которые распространяли по лагерю листовки среди военнопленных, очень многим помогли бежать. Позже Харрас и сам бежал, был одним из руководителей партизанского отряда, действовавшего в лесах.

Последний раз этот человек встретил Харраса Сайфуллина уже тогда, когда войска союзников освободили их из концлагеря. Но радость была недолгой. Англичане, которые вначале по-братски обнимали их, угощали сигаретами, через несколько дней стали пугать, что в России их сочтут изменниками, навечно сошлют в Сибирь, и предложили им уехать в Англию.

«Чем жить в чужой стране султаном, лучше уж в своей стране олтаном[24]», – ответил им Сайфуллин и стал призывать военнопленных требовать скорейшего возвращения на Родину.

Наконец англичане погрузили советских военнопленных в эшелон. Но в пути люди узнали, что их везут не в Россию, а куда-то совсем в противоположную сторону. В эшелоне поднялся шум. Тогда на одном из полустанков зачинщиков сняли с поезда, и судьба их осталась неизвестной. Среди них был и Сайфуллин.

Вернувшись из армии, мне пришлось слышать разные толки о Харрасе. Я начинаю догадываться, откуда эти слухи. Тут замешаны грязные руки… – сказал Макаров, закусив