Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Подал заявление. Гаязов сказал, что поставят на бюро.

– Вот это хорошо! А как с работой?

– Сегодня день прошёл попусту.

– А завтра?

– Пока не знаю.

– Знать нужно! Не получишь завтра работу – переходи в ремонтный.

– Думаешь, вернут потом? Эге, дождёшься! Что угодно, отец, пускай до суда дойду, но ни за что не отступлюсь от своих слов.

2

Когда Гаязов сказал, что вопрос об Иштугане Уразметове, пожалуй, придётся обсудить на бюро, Муртазин вскипел, как мальчишка. Он сердито предупредил, что готов десять раз расстаться с работой, но не допустит семейственности, что Уразметовы с разных сторон вонзают ему нож в горло, что он не желает ни видеть, ни знать их. И если Гаязов решится обсуждать этот злосчастный вопрос, он, Муртазин, на бюро не явится.

– В партии дисциплина одна, что для руководителя, что для рядовых! – спокойно отчеканил Гаязов. – Только тот, кто утратил облик коммуниста, может ставить себя выше партии. Но таких партия сумеет призвать к порядку.

Муртазин побледнел, нижняя губа у него задрожала. Впервые Гаязов разговаривал с ним с такой беспощадной прямотой.

– Гаязов – ещё не партия! – воскликнул он.

– В моей голове и не ночевала этакая глупость, товарищ Муртазин, – возразил Гаязов. – У нас есть партбюро, парторганизация. Есть райком.

– Хотите бежать к Макарову? Что ж, торопитесь…

Сорвавшись, Муртазин в приступе обуявшей его подозрительности хватил через край. Гаязов ещё не во всём разобрался – одно было для него бесспорно уже сейчас: партийной организации предстоит побороться и за самого Муртазина.

Гаязов решил, что лучше ещё раз побеседовать с Муртазиным в более спокойном тоне, и отложил заседание бюро.

3

Выполненный на бумаге октябрьский план завершили в сборочном цехе только к середине ноября. Но в ноябре был свой план. Начальник сборки поднатужился, чтобы как-нибудь свести концы с концами, и безмерно ругал себя, что послушал Зубкова и согласился подписать фиктивный акт. Часть незавершённого плана, чтобы не раскрыть карты, пришлось перекинуть и на декабрь. Однажды, когда прибыли вагоны для отправки готовой продукции, а её на складе не оказалось, хитрая игра чуть было не раскрылась. Но Марьям Уразметова – заместитель начальника финансово-сбытового отдела – была тогда в декретном отпуске, и Зубков уговорил не рассматривать вопроса, пока она не вернётся на работу, – под тем предлогом, что эти дела были исключительно в её ведении. В дальнейшем от Уразметовой скрыли этот факт, но однажды на собрании сборочного цеха кто-то из слесарей возмутился: «Да что же это такое, товарищи? Мы ежемесячно перевыполняем план, а нас попрекают, будто сборка плетётся в хвосте?»

Марьям не могла пропустить такое заявление мимо ушей. «Неужели я где-нибудь ошиблась?» Она подняла всю документацию за прошлые месяцы, сверила данные с нарядами сборщиков и в конце концов докопалась, что план в октябре был выполнен лишь на бумаге.

Очевидная скандальность создавшегося положения заставила её ещё и ещё раз проверить документы. Как назло, начальник отдела был в командировке. А без него Марьям не решалась объявить о своём открытии во всеуслышание.

Уразметову вызвали к директору. Она вошла в кабинет. Муртазин долго не поднимал головы от бумаг. «Нечестное дело и через сорок лет откроется. Вспомнишь, да поздно будет!» – раскаивался Муртазин. Не в первый раз казнил он себя за совершённую в минуту слабости ошибку, но считал, что исправлять её уже поздно. После смерти поздно каяться. Вот торжествовал бы Чаган, если бы видел его сейчас! Невесть откуда возникшее воспоминание о Чагане острым ножом кольнуло Муртазина.

Стоя у стола, Марьям терпеливо ждала, когда директор освободится. Зазвенел телефон, и по грубовато-резкому тону директора Марьям уловила, что он сильно не в духе.

– Говорите, нет золотников? – переспросил Муртазин. – А почему мне звоните? Разве я делаю их? Ах, механический не даёт… У вас разве ног нет сходить да получить? – Муртазин положил трубку и опять взял. – Начальника механического цеха… Назиров, ты что там золотники солишь? Сам отнеси… Зайду. Сегодня ему на ноги гири повесили… Что?! Заготовок нет? Зато у меня на столе их сколько угодно… Ждёшь, когда принесут? Смотри, не будет нынче золотников, из тебя прикажу золотников наделать.

Бросив трубку, Муртазин уткнулся в бумаги. Но Марьям видела – он водил глазами машинально, не читая.

– Кем вы работаете на заводе? – внезапно спросил Муртазин и уставился на Марьям. Не только мощный подбородок, даже взгляд его был чугунно тяжёл.

– Заместителем начальника финансово-сбытового отдела, – растерявшись от неожиданного вопроса, ответила Марьям.

– Вам известно, чем вам положено заниматься?

– Известно.

– В таком случае, что же вы ищете прошлогодний снег?

Краска бросилась в лицо Марьям – она поняла: директору успели доложить, чем она занята. Марьям вздохнула и стала объяснять Муртазину, как всё произошло. Но Муртазин круто оборвал её:

– Не ваше это дело. Кому нужно, те и проверят. Я знаю, почему вы раскопали эту историю, Ваш муж строчит на меня жалобы с одной стороны, с другой – вы собираетесь облить меня грязью. Нет, завод вам не семейный дом Уразметовых. От души советую – занимайтесь своим делом.

Марьям вернулась домой в слезах. Она чувствовала себя несказанно униженной и оскорблённой. Её обвинили в низких побуждениях. Она отмолчалась на расспросы и Нурии, и торопившейся на дежурство Гульчиры.

Дети уже были дома: их принесли из яслей Иштуган с Нуриёй. При появлении матери малыши в один голос заплакали. Торопливо переодевшись в халат, Марьям села кормить малышей. Грудь, полная молока, болела.

Заплаканное лицо жены не ускользнуло от внимания Иштугана. Он ждал, пока она закончит кормить детей и опять уложит их в коляски.

А Марьям не в силах была и слова сказать – так душило её чувство обиды. Покрасневшие глаза опять и опять наливались слезами. Иштуган неуклюже, по-мужски успокаивал её – нельзя кормящей матери волноваться. Немного успокоившись, Марьям объяснила, что произошло. Иштуган был взбешён. Но сдерживал себя.

– Неужели мы с тобой такие бесчестные люди?

– Плохую игру затеял с нами зять, – глухо обронил Иштуган.

– У меня совесть чиста. Я ничего плохого не замышляла против Хасана-абы. Наоборот, у меня было подозрение, не натворили ли чего незаконного, пользуясь тем, что Хасан-абы новый человек.

Иштуган сунул в рот папироску, но вспомнил о детях и тут же потушил спичку.

– Я ему покажу завтра! – сжал кулаки Иштуган.

– Нет, Иштуган, – взяла мужа за руки Марьям. – Не дело нам так отвечать.

– У Гаязова была? – спросил Иштуган.

– Нет, не была… Давай всё же посоветуемся с отцом, Иштуган.

– А ты убеждена, что факты до конца