Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Во время телефонного разговора в партком вошёл раскрасневшийся с мороза Калюков. Гаязов взглядом показал ему на стул. Пантелей Лукьянович сел и начал тереть коленки в мохнатых унтах.

Чей-то голос бушевал в трубке и был слышен даже Калюкову:

– Это, товарищ Гаязов, нужно принципиально обсудить на партбюро…

«Дался им этот Уразметов», – подумал Пантелей Лукьянович.

Гаязов закончил разговор и пальцами побарабанил по столу.

– Поди ж ты, как сердито, – произнёс Калюков. – Требую… Принципиально… Как у них только язык поворачивается говорить такие страшные слова! А если подумать, правильный приказ. В интересах цеха, завода. В прошлом году Иштуган Уразметов не меньше пяти месяцев был в командировках. Сам подсчитал. Значит, чуть не половину рабочего времени провёл вне цеха. И нынче то же самое грозит повториться. Разве это нормально? Разве может терпеть профсоюз подобное явление? Нет, в экспериментальном работа всегда срочная. Интересы цеха требуют, чтобы рабочий работал там постоянно. Это одно. А второе – нельзя шутить и со славой завода. Я всегда горжусь, когда на вопрос, с какого завода пришёл новатор, называют наш завод, «Казмаш». Мы же патриоты своего завода. Из ремонтного цеха без вреда для дела мы можем Иштугана Сулеймановича отправлять куда угодно, хоть на край света. Пусть ездит, пусть гремит слава о нашем заводе… Значит, мы создаём условия для новатора. В-третьих…

– Постойте, Пантелей Лукьяныч, – прервал его Гаязов, едва сдерживаясь, чтобы не сказать какой-нибудь грубости. – Я и без того вижу, вы основательно занимались этим вопросом…

И Гаязов вдруг замолчал и молчал долго, будто совсем забыл о Пантелее Лукьяновиче. Калюков порастерал ещё немного коленки и встал.

– Ну ладно, я пошёл, к докладу нужно готовиться.

– Погоди, Пантелей Лукьяныч, посоветуемся. По-моему, в основе этого приказа лежит совсем не то, о чём вы говорили, а кое-что другое. Личные отношения директора к Уразметовым. Думаю, что это – продолжение дела БРИЗа. Ты очень гладко тогда утвердил новую комиссию БРИЗа, благо моя болезнь помогла. Конечно, я и с себя вины не снимаю. Не проявил достаточной принципиальности. А теперь, наверное, считаете, если первое прошло гладко, и второе пройдёт так же.

– Простите, пожалуйста, Зариф Фатыхович, – сказал Калюков. – Если я вас правильно понял, вы… не знаю, как выразиться… поднимаете руки, что ли, на авторитет Хасана Шакировича с Михаилом Михайловичем…

– Во-первых, дорогой Пантелей Лукьяныч, авторитет руководителей не такими путями бережётся, – сказал Гаязов. – А во-вторых, почему вы не прибавите к ним свою фамилию?

– Мою фамилию?

– Да.

– Зариф Фатыхович!.. Я… я… что-то не понимаю вас.

– Вы меня очень хорошо понимаете, Пантелей Лукьяныч!

– Нет, не понимаю, Зариф Фатыхович! Я уже десять лет председатель завкома. Днём с огнём не найти на заводе человека, кто бы больше меня испытал на своей спине дубину критики. Я никогда не зажимал критики, наоборот…

В то время, когда Калюков и Гаязов пикировались между собой в парткоме, Иштуган Уразметов был ещё в цехе. Он, кажется, никогда в жизни не испытывал такой оглушительной растерянности. Ему было мучительно примириться с мыслью, что он должен уйти из экспериментального цеха, с которым неотрывно было связано всё его прошлое и всё будущее. Это было для него равнозначно тому, как если бы ему предложили покинуть родной дом, родную семью. Это было просто дико. Другое дело, он мог бы согласиться с таким приказом, если бы в цехе не было работы или если бы его перевели на более трудную, более ответственную должность. Тогда можно было бы не считаться со своими чувствами, отбросить их. Но Иштугана перевели совсем не потому, что в экспериментальном нечего делать, и перевели с более трудной на менее трудную работу, требующую куда меньшего умения.

Уразметов резко поднял голову. Его чёрные глаза были полны решимости.

– Нечего раздумывать, Иштуган Сулейманович, – сказал работавший рядом с ним старый токарь Филимонов. – Ступай к самому директору.

Иштуган круто пересёк обширный заводской двор, потом так же решительно вошёл в заводоуправление и оказался в приёмной директора. Зоечка разговаривала по телефону.

Иштуган ждал, пока она закончит свой бесконечный, казалось ему, разговор.

– Здесь? – спросил он, кивнув головой на дверь директорского кабинета.

– В это время, товарищ Уразметов, директор никогда никого не принимает.

– Скажите – примет.

– Это бесполезно. Приходите в четыре. Я вас запишу первым…

– Зоечка, доложите, иначе без доклада войду.

Зоечка, обиженно скривив свои ярко накрашенные губы, вошла в кабинет. Скоро она вышла оттуда.

– Немного подождите, Хасан Шакирович сейчас разговаривает. После примет вас.

Иштуган закурил. Колотившееся сердце медленно успокаивалось. «Не горячись, в горячке человека ум покидает».

Муртазин сидел за столом. На мгновение их взгляды встретились, как у борцов перед схваткой на Сабантуе. Муртазин первым опустил ресницы.

– Здравствуйте, Иштуган, когда вернулись? Садитесь, пожалуйста.

– Спасибо. Приехал вчера. А сегодня вышел на работу.

– Да, я приказал на ваше место поставить другого человека, – сказал Муртазин, оглядывая свои кулаки на столе. – Вы только числитесь у нас, Иштуган, а работаете фактически не здесь. Пожалуйста, работайте, но мы не можем допускать простои станка.

– Я много раз просил не направлять меня в командировку. Мне самому это осточертело…

Муртазин развёл руками.

– Я вас никуда не посылаю, только выполняю приказы министерства. Отменять не имею права.

Муртазин явно играл.

– Никуда я не уйду из своего цеха! – решительно заявил Иштуган. Дыхание его участилось, глаза заблестели.

– Вы, Иштуган, видимо, плохо знаете ремонтное дело, – продолжал Муртазин тем же спокойно-насмешливым тоном. – Ввиду реконструкции механического цеха у нас каждый станок становится проблемой. Нам не дают нового оборудования, приходится своими силами модернизировать старые станки. Для рационализаторов там уйма работы.

Иштуган заглянул прямо в сузившиеся глаза Муртазина.

– Всю эту игру в бирюльки вы затеяли, чтобы разделаться с непокладистым человеком. Мне ясно, чем вызван этот приказ. Вы просто мстите.

Иштуган встал.

– Моё последнее слово, товарищ директор: в ремонтный не пойду! В нашем цеху работы хватает. Товарищ Кудрявцев велел так и передать вам.

Муртазин поднялся и подчёркнуто твёрдо предупредил:

– Не выйдете завтра на работу, вынужден буду уволить вас с завода за саботаж. Я никому не позволю здесь своевольничать!

Марьям ещё на заводе слышала, что мужа не оставляют в экспериментальном цехе.

Вечером Иштуган усадил её на диван и, обняв, начал было рассказывать, что произошло за день. В это время постучался и вошёл Сулейман-абзы, Марьям поднялась, но свёкор остановил её:

– Не уходи, невестка. Послушаем-ка баит этого джигита.

Иштуган засмеялся.

– До баитов ещё далеко, отец.

– До сих пор, сынок, ты боролся против вибрации при обработке металлов, теперь тебе придётся устранить вибрацию в чьих-то