Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Как бы то ни было, наша обязанность – обелить честь боевого товарища, – глубоко вздохнул Гаязов.

5

В тот вечер состоялся ещё один разговор с глазу на глаз. В первую минуту, когда Муртазин услышал об опасности остановки поточных линий, в его памяти молниеносно пронеслось одно событие из времён Отечественной войны.

Муртазин находился в двухстах километрах от завода. Он приехал в областной центр по какому-то очень важному и срочному делу. За день он очень устал, был голоден. Приехав в гостиницу глубокой ночью, он не успел задремать, как его разбудили и позвали к телефону.

С завода сообщили, что военпред не принимает продукцию, а представители НКВД собираются остановить конвейер и опечатать цех. У Муртазина кровь ударила в голову. Остановить конвейер – это значит забраковать миллионы снарядов, оставить наши наступающие войска без боеприпасов, дезорганизовать всю работу огромного завода, железнодорожного транспорта… В военное время директору, допустившему подобный просчёт, немедленно грозил трибунал и расстрел. Пока Муртазин, лихорадочно стиснув телефонную трубку, стоял у аппарата, он весь взмок. Сознание напряжённо работало, как это всегда было свойственно ему в критические моменты. Муртазин приказал у дверей цехов поставить вооружённую охрану, никого посторонних не пропускать и до его приезда конвейер ни на минуту не останавливать. Отдать такой приказ мог только человек, не дорожащий своей головой. Муртазин, конечно, понимал это. Пока он одолевал ночью в машине по разбитой степной дороге эти двести километров до завода, сердце у него готово было выскочить из груди. На рассвете, весь запылённый, он подъехал к заводу и тут узнал, что начальник цеха и мастер арестованы. Муртазин не подчинялся местным властям и только потому не был арестован тут же. Но все смотрели на него как на «обречённого».

Никого не слушая, Муртазин позвал с собой военпреда, секретаря областного комитета партии и представителей НКВД, велел при всех взять с конвейера на выбор пять снарядов, и через несколько минут их машины на бешеной скорости мчались к полигону. Там их ждал танк с заведённым мотором. Муртазин выскочил из машины, поднялся на танк. Застёгивая тесёмку шлема, он приказал принести в танк снаряды, взятые с конвейера.

– Сам буду стрелять! – И Муртазин захлопнул тяжёлый люк.

Танк взревел и грозно двинулся вперёд. Один за другим раздались пять выстрелов. Все снаряды поразили цель.

– Вот как бьют снаряды, которые вы хотели забраковать! – с перекошенным лицом сказал Муртазин военпреду и бросил на танк свой шлем. – Немедленно освободите моих людей и извинитесь перед ними.

Этот случай так глубоко врезался в память Муртазина, что, хотя остановка поточных линий в мирные дни по сравнению с остановкой конвейера в дни войны представляла собой совсем незначительное событие, Муртазин долго не мог успокоиться. Даже после того как всё было налажено при его оперативном вмешательстве и Гаязов с Михаилом Михайловичем уехали, Муртазин не решался покинуть завод. Он попросил Зоечку впустить Зубкова – после вторичного звонка тот всё же явился – и сделал ему настоящий разнос.

– Вы понимаете, что творите? – уставился директор гневно сверкающими глазами на начальника снабжения. – Вы что, о двух головах? Вздумали сорвать государственный план? Зачем вы отправили машины в лес? Мы что, деревянный дом строим? – И тут же перебил Зубкова, который попробовал оправдываться: – Бросьте, по глазам вижу, что обманываете. Я завтра же отдам вас под суд.

Маркел Генрихович, вначале несколько растерявшийся от неожиданности, взял себя в руки, и красивое лицо его приобрело злобное выражение.

– Хасан Шакирович, – не повышая голоса, но очень твёрдо произнёс он, – в тюремной камере и для двух человек найдётся место. Не забудьте.

Они поглядывали друг на друга, как встретившиеся на лесной тропинке тигр с медведем.

– Напрасно горячитесь, Хасан Шакирович, – продолжал Зубков после паузы. – Я не рехнулся, чтобы срывать государственный план. Сегодняшнее недоразумение произошло лишь потому, что я не сумел всё это своевременно предвидеть. Но больше моей здесь вина Азарина. Я рассчитывал, что у него есть страховой фонд. – Увидев, что Муртазин по-прежнему смотрит на него с ненавистью, Маркел Генрихович замялся. Но тут же нашёлся: – Что машин не было, виноват я. Я их послал в лес за брёвнами. У нас на строительстве острая нехватка пиломатериалов…

Муртазин, дышавший, как конь после долгого бега, показал рукой на дверь, боясь сказать лишнее:

– Уходите и не думайте затевать со мной эти игрушки. Хребет поломаю.

Когда Маркел Генрихович вышел из кабинета, Муртазин в изнеможении опустился на диван.

6

Муртазин объявил Зубкову выговор и взял всю его работу под строгий контроль. Зубков ничем не проявлял недовольства. Наоборот, уже на второй день пришёл к Муртазину и извинился.

Муртазин, конечно, не поверил ему, обозвал в душе старой лисой. Он был убеждён, что при первом же удобном случае Зубков обязательно всё припомнит ему, и с запоздалой болью погоревал, что в минуту слабости слишком доверился этому человеку.

Вспомнив в своём угнетённом состоянии, что он обещал съездить в МТС и на месте проверить качество выпускаемой продукции, он обрадовался возможности хоть несколько рассеяться. Посоветовался с Гаязовым, с Михаилом Михайловичем и кое с кем в обкоме, наметил пункты, и на третий день его уже не было в Казани.

Вернулся он из поездки к концу недели – бодрый, посвежевший. Собрал начальников цехов, отделов и рассказал им о своих впечатлениях. Подчеркнул, что установки «Казмаша» сложны и дороги, и поставил перед коллективом задачу: неустанно работать над усовершенствованием и удешевлением выпускаемой заводом продукции. Крепко досталось Пояркову, который до сих пор ещё не удосужился изготовить порученные ему плакаты.

Позже Муртазин спросил у главного инженера:

– Скажите, Михаил Михайлович, почему мы получаем натяжные станции в Зеленодольске, а не в Кировограде? Ведь кировоградская стоит триста тридцать девять рублей, а зеленодольская – ни более ни менее как восемьсот пятьдесят.

– Да издавна уж так заведено, – ответил Михаил Михайлович. – К тому же сейчас существует столь большой разнобой в ценах на одни и те же изделия, выпускаемые разными заводами, что порой теряешься и не знаешь, как быть.

– Нет, Михаил Михайлович, мы обязаны знать, как быть, – отрезал Муртазин и в тот же день позвонил в Зеленодольск Чагану.

После обычных взаимных приветствий Муртазин, откинувшись на спинку кресла и пытаясь представить, как изменится при этом лицо Чагана, чуть улыбаясь, сказал:

– Вот что, Семён Иванович, я, пожалуй, откажусь от твоих станций. Дороги они. Кировоградские вдвое дешевле. Что, шучу?.. Какие шутки, вполне серьёзно… Куда денете ваши станции? Это уж дело не моё. По триста тридцать девять рублей – пожалуйста, возьму.

По растерянному, сразу