Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Приходи к нам почаще, апа, что-нибудь придумаем сообща… – горячо сказал Иштуган, поражённый словами сестры. – Так, на ходу, дать совет трудно.

Ильшат поблагодарила Иштугана с Гульчирой, вошла в парадное. И тотчас же мысли её привычно переключились на семью. «Не очень ли грубо разговаривал Хасан с Альбертом?»

Иштуган с Гульчирой возвращались молча. Лишь совсем уже рядом с домом Гульчира в печальной задумчивости пробормотала:

– Чудная вещь – семейная жизнь. Ты думаешь, люди живут вместе и это окрыляет их, а они… ломают друг другу крылья…

Иштуган шагал молча, глядя в тёмно-синее небо. Там сегодня, как и вчера, как и тысячу лет назад, холодно сверкали голубоватые звёзды Большой Медведицы. Под ногами стлался никем ещё не топтанный, сверкающий голубоватой белизной пышный снежный ковёр. Снова шёл снег.

Часть вторая

Глава седьмая

1

Обжигающий мороз был разлит в воздухе. Стоило показаться на улице – мгновенно слипались обледеневшие ресницы, концы усов превращались в сосульки, шапки, воротники, шали покрывались инеем. Заиндевевшие деревья стояли будто в цвету. Еле заметные раньше телефонные и электрические провода разбухли, их, словно кто нарочно толсто обмотал белым шёлком, чтобы защитить от холода. Всё скрипело. К середине ночи мороз входил в такую силу, что асфальт на улицах, казалось, светился голубоватым пламенем. А днём, если взглянуть с высоты, со всех сторон тянулись к небу бесчисленные дымы. Медленно, будто нехотя, стлались они над городом. На фоне багрово-красного горизонта, под косыми лучами закатного солнца, – не выдержав жестокой стужи, оно точно спряталось в радужном кольце, – неисчислимые столбы дыма окрашивались в причудливые цвета, от огненно-кумачового на горизонте до нежно-зелёного в зените. Сдавалось, над городом пронёсся вихрь грозного сраженья и теперь всё, что могло гореть, пылало, дымя и извергая на этот раз не жар, а сковывающий всё вокруг холод.

Декабрь был на исходе. Но ночь ещё побеждала день. Светлое время всё убывало, ночная тьма густела. Казалось, тьма восторжествует. Но вот день начал постепенно нагонять ночь. Прошло несколько суток, и светлого времени прибавилось на минуту. Немного отдохнув, день отхватит у ночи ещё минуту, потом две, три, час. Нет, победит всё же день, свет.

Длинными зимними вечерами Сулейман ещё и ещё раз просматривал свой годовой план. Это было, в самом деле, интересно и вместе с тем не совсем ясно. Попробуй скажи, как ты будешь работать через шесть, семь, десять месяцев. Обычно, когда затевается разговор о будущем, старики не прочь отмахнуться: «Поживём – увидим». А тут изволь-ка отбросить эту золотую привычку и твёрдо, решительно сказать наперёд, что тебе предстоит сделать и как будешь жить это время. И щепетильный, дорожащий своей честью Сулейман мучился: не хотел бросать свои слова на ветер.

Такие порядки пошли с тех пор, как на заводе дружно подхватили начинание Котельниковых. Теперь индивидуальные планы, месячные, квартальные и годовые, спускались не только тем рабочим, которые были заняты на поточных линиях, но и группам токарей, фрезеровщиков, строгальщиков и сверловщиков, обрабатывавших тысячи деталей, трудно поддающихся индивидуальному планированию. Значительная часть деталей проходила множество операций на различных станках. Правда, это осложняло планирование, и многие поэтому смотрели на него просто как на выдумку Гаязова и Калюкова. Зато такие опытные производственники, как Сулейман, верили в реальность индивидуального планирования.

«Теперь я загодя буду знать, какие детали закреплены за моим станком. Заготовлю инструмент, приспособления, оправочки, и весь год это будет у меня под руками, – рассуждал он, – не придётся каждый раз бегать в инструменталку. Это у меня один резерв. Да к тому же прибавляется время на обдумывание, почитай, главный мой козырь».

И Сулейман занялся подсчётами по каждой детали, закреплённой за его станком. Работа кропотливая, без помощи Нурии не обойтись. У этой девчонки на всё хватает времени, остальных не дождёшься. В большой семье Уразметовых каждый был занят своим делом, а женщинам, кроме того, хватало и домашних забот.

– Давай, дочка, прикинем по деталям номер пять, шесть, десять… – И Сулейман на память называл номера деталей и время обработки.

Нурия быстро набрасывала данные на чистом листке бумаги и говорила отцу результат. Иногда Сулейман был явно доволен подсчётом, иногда эти подсчёты портили ему настроение. Тогда он уходил в себя, задумывался. В такие минуты Нурия спешила предложить:

– Давай, папа, пересчитаем. Я быстренько.

– А что? Ошиблась?

– Нет, не ошиблась… Но, может, вместо пятнадцати минут для детали номер шесть хватит только двенадцать.

– Ой, нет, дочка, цифры с потолка брать нельзя. У станка есть свой закон… Ладно, пока оставим эту деталь, посоветуюсь с Иштуганом. Может, приспособление какое придумаем… Давай сороковую деталь возьмём. Она у нас тоже капризная…

Вечер за вечером они просидели с Нуриёй целую неделю, пока Сулейман-абзы решился наконец подвести итог.

– Ну, дочка, теперь пиши, – твёрдо сказал он, вернувшись с работы. – Социалистическое обязательство токаря Сулеймана Уразметова на тысяча девятьсот пятьдесят четвёртый год. Даю слово, – диктовал он, прохаживаясь по комнате с заложенными назад руками, – индивидуальное задание тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года выполнить на сто двадцать процентов.

– Ой, папа, это ведь совсем мало! – вырвалось у Нурии. – Вот Саша Уваров берётся выполнить план на сто тридцать процентов. Андрей Павлович Кукушкин – на сто сорок, а Котельниковы – те даже на сто пятьдесят размахнулись. А ты…

– Откуда тебе это известно? – спросил недовольно Сулейман, и только что звучавшая в его голосе торжественная твёрдость мгновенно погасла.

– Я? Я, отец, про наш завод всё знаю, всё, что там делается, – улыбнулась Нурия.

Сулейман-абзы постоял, задумавшись, потом, махнув рукой, пошёл в свою комнату.

– Ладно, завтра допишем, отдыхай, – бросил он, обернувшись в дверях, озадаченной дочери.

Но Сулейман не позвал Нурию на следующий день. Хмурился, отмалчивался и не звал. Так продолжалось ещё два дня. Утром, прибирая в комнате отца, Нурия подбирала десятки исписанных и порванных бумажек: они вдоль и поперёк были усеяны цифрами.

«Видать, обиделся на меня и решил сам тайком расчёты делать», – подумала Нурия. И она решила попросить прощения у отца, как только он вернётся. Скажет, что она просто по глупости сболтнула.

Но Нурия ещё не успела рта раскрыть, как показавшийся на пороге отец велел ей немедленно взять перо и бумагу. Казалось, что-то жгло его внутри и требовало безотлагательного выхода.

– Обязуюсь годовое индивидуальное задание… – Сулейман-абзы сделал паузу и чуть приподнятым тоном очень серьёзно объявил: