Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Дети от радости голову потеряли… Старший даже подержать не позволяет свои инструменты. «Я тебе, мама, шкаф сделаю», – говорит.

– Я ещё, когда в самый первый раз зашёл к вам, заметил – любит мастерить парнишка. Больно ловко держал он перочинный ножик… – сказал Матвей Яковлевич.

– Ещё Гульчиру с Сашей найти надо, поблагодарить, – не скрывая своей радости, продолжала Самарина. – Сколько подарков нанесли от комсомола, что я даже поплакала на радостях. Давно не было в нашей семье такого веселья.

Прозвенел звонок, оповещая о конце перерыва. Начался концерт.

В зале стоял непрерывный хохот, когда на сцену вышли «машинные доктора» – Карим с Басыром – и стали изображать одного за другим рабочих механического цеха. Сулейман смеялся до слёз, когда они начали представлять его беседующим с Погорельцевым: как он то выбрасывает руки вперёд, то заводит назад, шлёпает тыльной стороной правой руки по ладони левой, как ходит, выпятив грудь, – ну точь-в-точь Сулейман. Даже ноги, похоже, такие же…

Но вот, засунув обе руки в карманы, на сцену вразвалку вышел человек. Остановился посредине и, задрав голову, тихо засвистел.

– Аухадиев! – пронеслось по залу.

Кое-кто уже оглядывался по сторонам – здесь ли он сам. Затеет ещё скандал, с него станется.

Кончив насвистывать, «Аухадиев» вынул из кармана бутылку, опустошил её и, хрюкая наподобие свиньи, на четвереньках уполз со сцены.

Зал наполнился весёлыми криками, смехом, аплодисментами.

После Карима с Басыром на сцену вышла Гульчира. Аккомпанировал ей Гена Антонов. Открыв крышку рояля и положив руки на клавиши, он притих, подняв влюблённые глаза на Гульчиру. Наконец та едва заметным движением наклонила голову. Пальцы Гены коснулись клавишей, и зазвучал первый аккорд. Гульчира не без умысла согласилась, чтобы он аккомпанировал ей, – хотелось помучить Назирова. Пока она пела, Ольга Александровна тайком наблюдала за Назировым.

Пряча побледневшее лицо, он уткнулся лбом в спинку стула.

8

Когда Идмас узнала, что «этот сумасшедший старик Сулейман утащил» с собой на охоту Назирова, она ударилась в панику: рухнули её планы… Сулейман либо сделает Назирова своим зятем, либо подстрелит его.

Перед глазами Идмас вставали картины одна ужасней другой. Она ругала себя за медлительность, робость, нерешительность. Бушевала. Плакала… О муже, о детях она и думать забыла. Бросив на попечение горбуньи Халисы приехавшего в гости отца, она побежала к Шамсие. Влетев в дверь, она кинулась ей на шею и зарыдала.

Перепугавшаяся насмерть Шамсия, узнав причину истерики, сухо отрезала:

– Не строй из себя дурочку, Идмас.

Идмас с ужасом взглянула на неё. Этот старый Зонтик, эта откормленная на убой индюшка смеет так говорить с ней. Издевается над её чувствами. Может, мечтает ещё и Азата отнять у неё, ведьма!

Идмас готова была в ту минуту вцепиться в ярко-жёлтые, как крылья попугая, крашеные локоны подруги. Глаза её метали искры. Ноздри трепетали. Она задыхалась от ярости. А Шамсия спокойно стояла против неё, продолжая насмешливо кривить рот. Её взгляд как бы говорил Идмас: «Что, не обошлась без меня? Прибежала-таки! Мне ведь всё известно, все сплетни на мой счёт. Ну да я на тебя не сержусь. Дивлюсь только твоей глупости. Кого убедили эти нелепые сплетни? Ну, дала пищу языкам, да надолго ли? Давно всё стихло. Не поверили… А я вот припасла такое – сразу свалит с ног и тебя и Назирова. Но пока держу про себя. Не пригодилось бы для дела покрупнее…»

Идмас, хорошо знавшая, на какое коварство способна Шамсия, чувствуя своё бессилие перед ней, всё больше съёживалась под её холодным взглядом.

– Сулейман горяч, но не так глуп, как ты, – сказала Шамсия ядовито. – Зачем ему стрелять в человека! Разве нет в лесу медведей и волков?

Шамсия прекрасно понимала, что Идмас сама не верит своей выдумке. Дурит просто. Жаждет острых переживаний. Когда на неё нападает такой стих, она в состоянии бог знает чего натворить. Зная эту слабость Идмас, Шамсия решила воспользоваться ею.

– Ну нет, милая, – протянула она с какой-то злобной вкрадчивостью, – ты боишься не того, что убьют Азата, а того, что помирят его с Гульчирой. По-моему, Сулейман уже помирил их. Наверняка!..

– Ах! – вскрикнула Идмас и повалилась на диван. Но через секунду вскочила и, подбежав к Шамсие, бросилась перед ней на колени. – Шамсия-апа, дорогая, что мне делать, научи! – молила она. – Ты ведь можешь. Всю жизнь помнить буду… Вот бриллиантовое колечко, – дрожа, стянула она с пальца кольцо. – На, возьми… Возьми, Шамсия-апа, милая, дорогая! – Нащупав мизинец Шамсии, она пыталась надеть на него кольцо. – Золотые часы свои не пожалею, только сделай Азата моим! Зачем так смотришь на меня? Не веришь?.. Когда же я тебя обманывала, Шамсия-апа, дорогая?..

Шамсия снизошла наконец к мольбам и, погладив её по голове своей пухлой рукой, принялась внушать:

– Ты, милая, сама виновата. Тут же, как испортила им отношения, надо было действовать, не давать Азату возможности опомниться. То, что человек натворит сгоряча за минуту, поостыв, не сделает и за месяц. Ты побывала у Назирова дома?.. Чего таращишь глаза? Он же один живёт. Оденься получше и иди. Влюблённые всегда так делают. Вон жена директора магазина…

– Нет, нет! – Идмас вздрогнула, сжав в ужасе руками щёки. – Я не могу. Моя совесть… Моя честь…

– Фи, – скривила крашеные губы Шамсия. – Будешь мямлить, не видать тебе Азата… Счастье даром никому не даётся. Хочешь быть счастливой, забудь про совесть, про честь. На что они тебе? Воображаешь, если будешь носиться со своей честью да совестью, тебе счастье на блюде поднесут? Фи!..

Поглядывая на белую, жирную, в складках шею Шамсии, Идмас сказала:

– Нет, нет, пожалуйста, не говори мне таких слов. Не смогу я, Шамсия-апа. Ведь я замужем… Я приглашу его к тебе… Только чтоб поговорить. Не противься, прошу тебя… Я отблагодарю. Пылью буду стлаться под твоими ногами…

– Э, нет, милая, что у меня, дом свиданий? – отпрянула Шамсия от подруги. – Что люди станут говорить, если узнают? Нет, нет, не могу… Ещё накличешь беду на мою вдовью голову. И так уж бог знает что говорят. Чужой рот решетом не закроешь. Сколько плели. Да и потом, Назиров ко мне не придёт. Просила совета – я дала совет. А насчёт чего другого – не обессудь…

Сорвав с груди брошку, Идмас сунула её в тёплую, мягкую, как тесто, ладонь Шамсии. Жирные пальцы, точно рак клешнями, захватили брошь.

– Так и быть, ради тебя возьму на свою душу грех, – сказала Шамсия и, притворно вздохнув, утёрла глаза ладонью. На мизинце блеснуло колечко Идмас. –