Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

…Здесь, на просторе, ветер, словно уверовав в свою силу, дует напористо, ерша и взбаламучивая тугую темную воду. Среди чешуйчатых, зыбких волн как поплавок качается голова Николая. С остекленелыми от страха и беспомощности глазами он что-то кричит, а ветер уносит его крики море, разбрасывает там среди волн…

Постепенно Николай приходит в себя, но страх сидит внутри, цепляясь острыми коготками, не дает думать, тянет за ноги вниз свинцовыми колодками, давит на плечи. «Надо подумать! Надо подумать! — бормочет он синими губами. — Надо взять себя в руки… Нельзя же так за здорово живешь…» — но страх держит за горло, мешает дышать, мешает… Не прогнать его… «Сволочь! — кричит Николай, — подохнешь тут как собака! Распустил нюни! Бороться надо, гадина!» — Он бьет себя по скуле, трясет головой, потом ложится на спину.

Мысль скачет лихорадочно: «Шансов нет, шансов нет! Берег — бесполезно. Берег — бесполезно! Лодка далеко… Не доплыть, не доплыть!..» Захлебываясь и неуклюже перебирая ногами, Николай пытается стянуть с себя рубаху. Она прилипла, срослась с телом. Самое трудное — высвободить руки из рукавов. Потом, когда это удается, он несколько раз безуспешно пытается сделать из нее пузырь, для чего резко взмахивает рубашкой над головой, держа ее за края. Пузырь, тощий и кривой, все же в конце концов получается. Николай ложится на него животом. Уже осмысленно и устало он смотрит на лодку. До нее метров семьдесят. Мозг, как наковальню, долбит мысль: «Надо догнать…»

Из рубашки, крадучись, предательски убегают пузырьки воздуха. Николай вытягивает рубашку со сморщенным, раздавленным уже пузырем и, держа ее в левой руке, начинает правой грести по направлению к лодке. Движения почти не получается, пузырь только мешает, и Николай отбрасывает его в сторону.

Стараясь экономить силы, он равномерно, без рывков работает руками, переворачивается на спину, плывет на боку, плюхает саженками, гребет «по-собачьи». Со временем его движения сами по себе приобретают системность: саженки — на боку — спина — саженки — на боку — спина… Плыть на спине становится все труднее: вдали от берега накатистые волны все чаще хлещут в лицо. Николай горько кривится и с кашлем выхаркивает попадающую в горло соленую воду.

Иногда он смотрит на лодку. Эти мгновения доставляют ему настоящую муку: казалось, отдал уже все силы, а она почти не приблизилась. В конце концов Николай заставляет себя реже поднимать голову и плывет только по ориентиру — попутному ветру. Ему невыносимо хочется отдохнуть — лечь на спину и закрыть глаза, но за каждую секунду остановки придется, потом расплачиваться долгой и тягостной работой рук.

Надо, экономить силы. Николай вспомнил, как тренер учил его в легкоатлетической секции расслабляться во время бега на длинные дистанции: работать должны только те мышцы, которые толкают вперед. Плыть еще много, страшно много, и Николай старается «успокоить» тело, руки его безвольно поднимаются и плюхаются в воду, концентрируясь потом в гребке.

«Напрасно все, сдохнешь…» Николай напрягается, трясет головой и, стискивая зубы, шепчет: «Хрена с два возьмешь! На́ тебе…»

Перед глазами встает Катькино лицо, то улыбающееся, то оцепеневшее от страха. Это совсем для него невыносимо, и тогда он хрипит на выдохе: «Не меша-а-ай!..»

Он страшится отчаяния, его мертвой хватки, которую, наверно, уже не выдержать в этой непосильной борьбе с ветром и волнами. Он гонит его, стараясь думать только о лодке, о том, что надо беречь силы.

Все же расстояние до лодки сокращается, ее развернуло и несет боком. Но руки будто залили холодным свинцом, они совсем не гнутся, отказываются работать. Ветер раздувает на кончиках волн белые гребешки, бьет водой по затылку.

Неожиданно Николай замечает на носу лодки то, на что раньше не обратил внимания, — якорь. Якорь! Он лежит на самом кончике борта, Николай отчетливо вспомнил, как поднял его с днища, когда подъехал к острову, положил на нос и намеревался вытащить на берег, но дно оказалось глубоким, и он стал разгибать голенища…

«Если бы он упал, если бы упал! Ведь он же может упасть! Волны! А доска на носу совсем гладкая!» Николай вдруг как-то ослаб, стал грести «по-собачьи», вцепившись взглядом в якорь. Нет, не падает, даже не шевелится как будто.

За лодкой, с левой стороны, что-то зажелтело и пропало. Искрой промелькнула догадка — буй, его буй на баклане! Желтое пятнышко появилось снова, все расцвеченное вокруг белыми полосами пены. «Баклан! Да там же мелко, а значит, и волны круче! Ну упади, якорь, ты же мой! Ты не должен меня подвести», — чуть не плачет Николай в последней надежде, еле держась на воде.

На баклане лодка как поплавок, то ныряет, то вновь выпрыгивает на поверхность. Показалась… Якорь на месте. Исчезла. Вновь показалась. Якорь сместился, как почудилось Николаю, к центру лодки. В голове взрывается мысль: «Неужели свалится в лодку?» С отчаянием и обреченностью он думает: «Тогда все… Больше не смогу…» Он уже не плывет, а лишь вяло перебирает руками и как приговора ждет очередного появления лодки. Якоря нет! Лодка продолжает двигаться, как и прежде, боком. Волна неожиданно наваливается сзади на голову, и он некоторое время идет ко дну. Потом выныривает и долго, ничего не соображая, оторопело смотрит перед собой.

Лодка стоит носом к нему. От кольца на носу тянется в воду белый шнур. Николай стискивает зубы и плывет медленно, останавливаясь, тяжело и хрипло дышит.

Подплыв к шнуру, он пытается на него лечь, но шнур расслабляется, и он скользит по нему вниз. Высоту борта ему не осилить, надо отдохнуть, но руки не держат шнура. Он устал… Он обвивает шнур руками, ногами, стискивает зубами и висит, висит… Потом подплывает к середине борта, рывком поднимает тяжелые руки и висит снова. Бросить тело на борт ему удается лишь с четвертой попытки, когда проходит много времени. Он медленно заваливается вовнутрь и теряет сознание…

Солнце медленно спускается к закату, когда Николай глушит мотор и причаливает к берегу. На заплестке у костра сидят Ольга и Катя и пьют черничный чай.

— Ну так что, рыбачок, — подтрунивает над ним Ольга — где рыба? Смотрю, лодка качается и качается, а рыбака-то и не видно. Уснул, наверное, от безделья? Иди-ка лучше чай пить…

— А наш папка рыбалку проспал, — поддерживает ее Катерина. И все трое смеются.

Павел Кренев

МИНА

Рассказ

Бабка Евдокия прямо в шлепанцах побежала к остановившемуся у калитки военному «газику».

— Ой, робятки, — запричитала она вылезавшему из