Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

ей, как никогда, хотелось оказаться на людях. В какой-нибудь пестрой, шумной, говорливой толпе. Чтобы та захватила ее, понесла в потоке разговоров, забот, состраданий, радостей, печалей, когда можно и нужно забыть все лично и жить чужим, как своим.

Но глухая тишина ее большой квартиры, огороженная столбовыми каменными стенами, не пропускала к Варваре Алексеевне даже малейшего шороха с замершей к ночи улицы.

Варвара Алексеевна прислушалась. Мелодичный перезвон донесся сквозь закрытые двери. Пели напольные часы. А ей почему-то показалось, что ожили колокола старинной церкви на набережной. Она непроизвольно глянула вверх, но вместо высокого звездного неба и золоченых луковиц с крестами увидала свои недосягаемые фигурные потолки. Впервые вдруг почувствовала их тяжесть. Хоть и высоки, а что им стоит обрушиться на нее, маленького человечка, упрятавшегося в засаленном поколениями дряхлом кресле. Ой, как захотелось встать и выйти отсюда! Но другой страх тут же приковал ее — испугалась простого шага, одного шага по скользким рисованным полам, бесконечным, как городские улицы. И подумалось, что недостанет сил отворить резные, с медными витыми ручками, громадные двери.

Душно стало Варваре Алексеевне в комнате. Ни в одну из щелей — а были ли они? — не задувал ночной ветер. Двойные рамы, как магазинные витрины, надежно отгораживали ее от улицы. Настойчиво тянуло в коридор. Но она никак не могла побороть необъятные, неосязаемые страхи, не смогла выйти из комнаты в квартиру, которая сейчас ей представилась чем-то ужасно нелепым и уродливым, как давно отжившая, модная когда-то шляпка, как заброшенный потомками пышный кладбищенский склеп.

Она не знала, сколько вот так просидела, слившись с креслом. Думала ли еще о чем? Кажется, нет. А может быть, это был короткий обморок, который внезапно охватывает человека, не давая ему проститься с жизнью, и так же неожиданно отпускает, будто и не прикасался к душе. Тикали ходики. Молчала кукушка. Стрелки растворились в темноте. И опять невмоготу защемило сердце. Варвара Алексеевна докапала валерьянки в стопочку. Через силу поднялась. Как и не помнит решилась, как доплелась до кухни, плеснула воды, выпила. Чуток успокоившись за шалое свое сердце, без оглядки скользнула в комнату. Расстелила постель. Легла. Укрылась одеялом. Беззвучно ворвался в комнату лунный свет. Зазолотил лощеные полы, черными тенями вылепил потолочные вензеля. Холодный, безжизненный свет. И таким ознобом повеяло от него, что Варвара Алексеевна, как когда-то маленькая сопливая Варька, натянула одеяло на голову, свернулась под ним калачиком. Прерывисто задышала, и скупая слеза сама собой выкатилась на подушку. Так с непросохшей слезинкой и задремала она в середине ночи.

…Николенька, молодой, красивый, могучий, чинит ходики. Ржавая цепочка не двигается с места. Из дыры прохудившейся гири сыплется песок. Кукушка, скособочившись, торчит из крохотного окошечка. Кривые стрелки уперлись в циферблат. «Все, Варюха, вышло время. Пора на покой», — задорно смеется Николенька. Варвара Алексеевна стоит рядом, гладит мужа по голове. «Прав отец-то был, — говорит она. — Не любил старик барахла. Барахло, оно всегда в самый нужный момент подводит». И слышит заливистый смех Николеньки. «Ну-ну, не горюй, Варька, быть по-твоему, починю тебе часики, будут куковать, годы отсчитывать. Не вперед, так назад пойдут. Какая тебе разница…» И со всего маху бьет молотком по ходикам. Разлетаются они вдребезги. А Варвара Алексеевна гладит его золотистые волосы…

Проснулась… Рассвет еще и не наступал. Луна ушла за дом и теперь тяжелым белесым светом тревожила внучкин сон. Варвара Алексеевна вспомнила свой сон и обрадовалась. Она не любила снов — чего только не привидится. Всякая чушь несусветная. Но, не любя сны вообще, Варвара Алексеевна, возможно одна на целом свете, не только никогда не бежала в снах от умерших когда-то родных, наоборот, с большой радостью встречалась в дремотных часах с Николенькой, со свекром и свекровью. Ну, а где же еще с ними повидаться? Где, как когда-то, поговорить, обняться, улыбнуться и поплакать? Не страшны ей были такие сны. Повидается с родственниками, как душу очистит, сердце от тоски облегчит. И не беда, что ходики там, в неяви, сломались, так она же в приметы не верит. А здесь они вон тикают. Ходят себе и ходят, вот уже четвертый десяток, считай, ни разу в школу по ним не опоздала…

Школа… Почему-то не захотелось вдруг допускать ее близко к сердцу.

А вспомнились ей сонные Полоски — тихая деревенька на пригорке близ путаной, как кружева, речки, небогатые поля, безлюдные рощи, высокие травы, неохватный простор — далекая, как звезды Вселенной, родина Варвары Алексеевны. Другими она не помнила Полоски, да и не могла помнить другими. Как укатила тогда с Николенькой, так и не довелось больше повидаться с родными местами. До войны не собралась, а после уже было ни к чему. Ни отца, ни матери, ни деда — никого! — всех в одночасье порешил немец. Эту глубокую скорбь доставила в город почти незнакомая полоскинская тетка, перебиравшаяся в послевоенные годы поближе к многолюдью. Какими судьбами, неизвестно, забрела она как-то на Васильевский остров, постучалась в старинную квартиру, присела на краешек стула в кухне да так вот, с порога, и огорошила. Всплакнула и ушла искать сытое житье. С того часа позабылись Полоски, будто их и вовсе не было на земле.

А вот сейчас — через столько-то лет! — вспомнились. И так Варвару Алексеевну потянуло на холмы у извилистой речки, так ей снова захотелось окунуться в пахучие травы, заглянуть в высокое небо, забыть свою прошедшую жизнь, так захотелось снова встретить Николеньку там и ни за что не уезжать с ним в большой каменный город, там его уберечь, укрыть, оградить околицей и жить, жить, жить с ним в Полосках, как живет все живое там, где увидело свет, где вдохнуло воздух, где почувствовало землю.

Серый рассвет мягко, словно пушистый домашний кот, соскользнул с подоконника в комнату. Неслышно распластался на полу. Шесть раз прокуковали ходики. Варваре Алексеевне показалось, что она дремала и Полоски ей приснились. И опять кукушка напомнила о школе. Подумалось — сегодня предпоследний урок, потом каникулы. «Какие каникулы?» — спохватилась Варвара Алексеевна. Не будет у нее больше любимых школьных каникул. Будут одни, долгие ли, короткие ли, серые, грустные, как облака, неизвестно куда плывущие, где исчезающие, неопределенные каникулы до самой смерти.

Последнего дня Варвара Алексеевна не страшилась. Столько она пережила смертей, что о собственной просто не задумывалась. Да и жизнь для нее была чем-то безграничным, жилось как жилось, как живут морские волны, как ветер, солнце, Дождь — все в своем естестве, и где-то среди них ее местечко, ее природное назначение. Не боялась смерти Варвара Алексеевна, как не страшатся ее