Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Наверное, прошла минута, а может быть и гораздо больше. Маринка медленно обернулась, приложила теплые руки к его щекам, поднялась на цыпочки и поцеловала в самый край губ. Титов прижался к ней, заспешил, ткнулся в мягкие, полные губы. Они вдруг сжались и закусились, но лица Маринка не отвела. Так они и стояли — сколько хватило дыхания. Потом Маринка уткнулась головой ему в плечо и еще теснее прильнула к нему. Титов грудью почувствовал ее твердые, упругие груди…

Он пришел домой, когда заканчивался фильм по третьей программе.

И не было у Титова ночи, не было утра, не было сейчас ни класса, ни школы, ни учителей, ни оценок, ни друзей — ничего не было вокруг.

Был он и она. И еще его ладони, хранящие тепло девичьей груди и запах Маринкиного платья.

Варвара Алексеевна вела урок спокойно. Аккуратно чертила на доске, размеренно диктовала дополнительный материал, говорила ровно, несбивчиво, изредка поглядывала на Титова. Вначале украдкой, потом открыто, а под конец урока ему только и досказывала материал и почему-то с минуты на минуту ждала: вот он подымется, возмущенно и наивно спросит: «Варвара Алексеевна, что вы ни говорите, а я никак не пойму…» Не спросить он не может, иначе… Варвара Алексеевна подумала, что в конце концов мальчишка прав, ведь что греха таить, тема только включена в учебник, а изложена бегом, скороговоркой, будто сами авторы плохо ее представляют, и как же, скажите на милость, нормальному восьмикласснику, почти юноше, так, на веру, взять умом, что он, такой сильный, задиристый, самый умный, самый красивый, вымахал из ничего. Но Титов молчит, и тогда… Он уже все знает! Неужели ее кто-то чужой, недобрый опередил и облил грязью простую, как свет, и такую же необъяснимую тайну человеческой жизни? И виновата в этом она, потому что не может себя перебороть и всегда будет считать урок этот зряшно потерянным временем. Но тогда ей грош цена, коль ее ученика просвещает улица, в закоулках находит он ответы на все не по летам вопросы. Но как же быть? До конца урока оставались секунды…

Варвара Алексеевна умолкла и с тающей надеждой прямо в упор поглядела в глаза Титову. А тот смотрел сквозь нее, сквозь стены в необъятную даль какого-то другого мира.

«Вот и все! — не дождавшись вопроса, подвела итог своим мыслям Варвара Алексеевна. — Я этих ребят разучилась понимать. Достанет ли оставшихся лет, чтоб, хоть в малом, приблизиться к их непостоянным душам, понять, чем живут, чего хотят?»

Вернувшись из школы домой, как всегда, раньше всех, Варвара Алексеевна по привычке занялась хозяйством. Мягкие войлочные тапочки, тишина, неспешные хлопоты, как вовремя поставленный горчичник, облегчили, оттянули непрошеную хворь, помутившееся было настроение.

Из дубового буфета достала Варвара Алексеевна скатерть, застелила стол в гостиной, старинного фарфора чашки расставила, хрусталь-баккара не пожалела, протерла от пыли, полюбовалась искорками на бокалах, присовокупила к чашкам, отыскала заветный графинчик с многолетней настойкой, водрузила его в центре стола.

Припылился графинчик, окрепла настойка. Но сегодня пришел черед всему заветному. Без гостей, по-домашнему звонко пропоет хрусталь за Варвары Алексеевны здоровье, за ее долголетие.

Управилась в гостиной, проскользила на кухню. Замесила крутое тесто, принялась за начинку для пирогов. А мысли сами по себе текут, делам не мешают.

«А ведь ничего страшного не произошло, — сейчас очень спокойно рассуждала сама с собой Варвара Алексеевна. — Не понимаю ребятишек, ну и что из того. Видать, переработала я. С каждым такое может случиться…»

Конечно, есть и в этом беда. Но, слава богу, беда малая, большая бы пришла, пойми она все позже на пять-десять лет. Сколько бы вреда могла принести наивной старостью своей. Страшно подумать! И зачем упрямиться? Не надо считать, что прожитые годы дают человеку право на какой-то исключительный, всеобъемлющий ум. Она учитель, а учить можно лишь тогда, когда понимаешь тех, кого учишь, когда знаешь, что им надо сегодня, сейчас, что им понадобится завтра. Иначе все твои слова — пустота и веры в них никакой. Учитель что артист — лучше на пять лет раньше уйти со сцены, чем на пять минут позже. Раньше у нее не получилось, но и не очень-то припоздала. Вроде в самый раз…

— Пора на пенсию, — вслух сказала Варвара Алексеевна улице и голосистым чайкам.

И тут же, как недавно в школе, когда подумалось об этом впервые, зло и больно, как комар, ужалила эта мысль. Но теперь она легко, будто это действительно был комар, отогнала ее. Варвара Алексеевна больше не хотела поддаваться чувствам сейчас, она доверяла только разуму. Расставание с учительской, кабинетом биологии, классом, школой — пустые сантименты. Всплакнет, выпьет брома, и все пройдет, все уляжется. Время неумолимо — вот что разумно. Пришло ее время уходить, время других идти вперед. И дай бог им вовремя остановиться…

Тесто поднялось, просилось в пироги. Стрелки на часах будто заспешили. Забыла про все Варвара Алексеевна, стряпней в полную силу занялась. И волнения пришли другие — как бы вовсе не укатать слои, давно уже пирогов не строила. Но справила все ладно. Поставила в духовку, рядышком присела стеречь готовность.

«Ах, Титов, Титов!» — сокрушенно вздохнула Варвара Алексеевна.

Предательски вкрадывалась грусть. Встала перед глазами школа. Большое старинное здание. Всего четыре этажа, а поднялось — крыши ни за что не увидишь. Громадущие овальные окна, будто специально для солнца, чтоб входило оно не скупыми лучами, а вкатывалось бы в них. Залы прогулочные просторные, как городские площади. Мраморные лестницы. Перила с медными набалдашниками, чтоб, не катались мальчишки по ним. Большой двор в каменных стенах — ворота всегда на замке.

Старилась Варвара Алексеевна — не старела школа. Будто ребячье многоголосье каждый год омолаживало ее. Сколько еще поколений переживет это здание? Вот уже и нет в нем Варвары Алексеевны. Пришла сюда почти девчонкой, уходит старым, странным человеком. Прошла долгая жизнь, как минута пролетела…

Варвара Алексеевна переставила противни, тяжело вздохнула. Но не жара от духовки, не хлопотанье внаклонку породили вздох. Вдруг, как при последнем прощании с родным человеком, скорбно сжалось сердце.

«Что это я в похоронные думы свернула?» — через силу возвратилась она к добрым мыслям.

Варвара Алексеевна вышла из кухни в прохладу гостиной. Потрогала чашки на столе, покрутила баккара, повернула графинчик, погладила салфетку. Вернулась на кухню. Грусть ее не отпускала, но мягчела. Поспевал пирог в духовке. Подходило время, когда дважды сряду хлопнет дверь и квартира оживет голосами.

«Да