Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

слух. Титов говорил, а она не слышала его. Лишь глазами понимала, о чем он спрашивает. Такого с ней еще никогда не случалось. Это не был обморок. Сердце билось спокойно. Ни холодного пота, ни бледности она не ощущала. И все-таки что-то не совсем объяснимое происходило с ней. Вдруг она снова услышала легкий шум класса и то, как скрипит пол под переминавшимся с ноги на ногу Титовым. И мгновенно какие-то новые силы, как второе дыхание у спортсмена, вошли в нее.

— Хорошо, — уверенно сказала Варвара Алексеевна. — Садитесь, Титов. Сегодня мы подробно разберем прошлый урок. Прошу всех быть предельно внимательными… Возможно, многие из вас, как и Титов, задумались над тем, как рационально и просто распорядилась природа, заботясь о продолжении жизни на земле…

Сегодня Варвара Алексеевна говорила с классом другими словами, в «скользкие» определения вкладывала новый смысл и человеческое звучание. Она как будто забыла о методических указаниях, требовавших узкого развития этой темы. Она ушла далеко от самого понятия «зачатия», чтобы потом исподволь подойти к нему, и рассказать о нем чисто, как о первом девичьем поцелуе. И Варвара Алексеевна говорила о живом мире планеты, постепенно приближаясь к человеку, который в этом мире вырвался вперед, занял высшую ступень развития, но в самом тайном и сокровенном не смог никуда уйти от природы, так и остался ее детищем, ее наиболее совершенным созданием, и потому приходится ему мириться с тем, что все живое на земле, и он сам, близкие родственники, и даже простой земляной червь — его дальний предок, его праотец, его изначальная жизнь…

— Вот и я думаю, как же так, я и червяк? — поддакнул Титов.

И Варвара Алексеевна сбилась. Не от реплики Титова, Она вдруг увидела, что класс занят чем-то другим, в другие учебники и тетрадки уткнулся носами. И только Титов, как первоклассник — руки сложены квадратиком, спина прямехонько, уши в растопырку, глаза блестят. Она вмиг растеряла прежние слова и на полпути вернулась к учебнику. Поняла это и чуть совсем не прекратила объяснение. Но тут страшная догадка забилась маленькой жилкой на виске, она прижала жилку пальцем и, повернувшись к Титову, только ему, не помня как, досказала тему.

А Титов героем ходил по школе. Перед Варвариным уроком он и не думал задавать ей тот дурацкий вопрос. Прошлый раз вырвалось само собой. «Тоже мне умники, а кто видел?» — подумалось ему, вот и ляпнул. Сегодня — другое дело. Гениальная мысль посетила его друга перед анатомией. «Слушай, — сказал Женька Петров, — задай свой вопросик Варваре». — «Зачем?» — насторожился Титов. «Тебе-то незачем, об обществе подумай. После ее урока городская контрольная по физике». Титов знал физику, как мелочь в своем кармане, и ему этот ералаш действительно был ни к чему. Но подвести друга, который из четверти в четверть тащился, как сапер по минному полю, он не мог. Да и знал — класс оценит. Вот и пришлось таращить глаза одному за всех. Вначале хоть интересно было, о чем-то неизвестном Варвара говорила, а как черт его за язык дернул, так скукота пошла, все по учебнику дальше шпарилось. Ничего — вытерпел. Теперь вся школа о его подвиге жужжит.

И Титову хорошо.

Совсем плохо Варваре Алексеевне стало дома. Не помогли ни мягкие тапочки, ни старые теплые стены, ни квартирная домовитость. Впервые за последние многие годы она ничего не сготовила, не прибрала. Прошла мимо кухни к себе в комнату. Легла на кровать. Маленькая жилка то успокаивалась, то опять стучалась в висок. Незнакомая тупая боль не отпускала голову. И сквозь нее то ли сон пришел, то ли туманная явь обложила, увидела Варвара Алексеевна свою квартиру в тот далекий, больной и серый вечер.

…Год назад ушла из жизни свекровь. Тихо унесла ее старость в мир иной. Грусть и долгие молчаливые вечера поселились в комнатах. Осталось их двое — круглых сиротинушек. Об утрате горевали в одиночку. Берегли друг друга от воспоминаний. И год тот тянулся как вечность. И вдруг в один вечер, в самый поздний его час, взорвалась жизнь вспышкой молнии в глазах, а сердце как холодной водой окатили. Плакали обнявшись — слезы перемешались. И порешили не губить жизнь, рожать решили дите. «Ох, Пчелка, Пчелка, — уткнувшись ей в плечо, всхлипывала дочь. — Только и твердил, мол, не бывает без этого любви. Если б я знала…»

Сквозь дремотное отчуждение услышала Варвара Алексеевна легкий хлопок двери, знакомый шорох в прихожей. «Лапушка, гуленька, кровинушка маленькая пришла», — подумалось привычно. Свежей изморозью пахнуло в комнату.

— Пчелка, что с тобой? — тревожно и плаксиво спросила внучка.

— Ничего, маленькая, — подставляя щеку под поцелуй, сказала Варвара Алексеевна. — Погода, видать, шалит — старую и скочевряжило. Сейчас подымусь, что-нибудь ня скорую руку и сварганим…

— Лежи, лежи, Пчелка, я сама. — И убежала на кухню.

Варвара Алексеевна глянула ей вслед, и сердце опять сжалось.

Сколько раз потом, когда отошла горесть, когда нежданное несчастье в радость переплавилось, когда люлюкали и тискали, совсем глупые песни напевали, ночи не спали, когда наглядеться не могли на золотце свое, крохотулю, сколько раз потом вглядывалась Варвара Алексеевна в почти девчоночье лицо дочери и не могла понять, откуда в ней появились эта взрослость, уверенность, стоичность. Себя она понимала, и очень хорошо. Лихолетье отняло у нее Николеньку, а верность никто не отнимал. По-разному она хранила ее — то дочь подымала, в жизнь выводила, потом годы сдерживали — ушло амурное время. И все эти годы жил он в ее сердце сильным, добрым, заботливым. И если честно, то ждала же, надеялась. Без вести пропал — худые слова, а все же обнадеживающие. Тем и жила, тем и держалась.

Но дочь? Какую память хранит она? О ком? Ни фотокарточки не видела Варвара Алексеевна, ни имени не слышала. Так, неизвестного вида многоклеточный организм. И все. Без войны, а вдова, без венца, а мать. Просто женщина.

«Господи, малышку сохрани!» И так стало тревожно, что, забыв про боль и жар в голове, поднялась и заспешила на кухню, ко всему готовая, хоть сейчас услышать страшное, повторное. Заглянула в глаза внучки и отлегло, отпустило душу.

Девичьим светом горели они.

И вот ведь человек как устроен. К вечеру Варвара Алексеевна и сама не заметила, как вернулась к ней ласковая, устоявшаяся жизнь. Хорошо ей стало и гордо. Глядит и радуется — вон какие красивые и ладные ее кровинушки, ее ласочки. Плохое ушло, и дай бог, чтоб никогда не вернулось. Варвара Алексеевна разблагодушничалась и рассказала о любознательном Титове.

Улыбнулась дочь, засмеялась внучка. Весело посмотрели на Варвару Алексеевну, промолчали. А она и