Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

И эти, домиком, с кукушкой, с гирькой чугунной, тоже не чужие. Старинности в них почти никакой, но уж свои так свои. Вместе с мужем, когда он еще студентом университета числился, а она на рабфаке училась, на барахолке с рук купили. Захотелось Николеньке, так звала она мужа, свое время в комнате считать, вот и потратили деньги на безделицу. Отец-профессор сердился. Строг старик был. Барахло, не в смысле тряпье, а натуральное барахло не уважал. Но и сын не очень-то уступчивым родился. В деда ли, в отца ли пошел? — своего умел добиться. И ходики отстоял, и профессором Ленинградского университета стал, да еще самым молодым в роду!

Много вещей в этой просторной высокой старинной квартире. Так много, что малюсенькой она кажется людям. Добротные вещи, строенные на века, дорогие сердцу, как старые фотографии. Память, ведь она хуже завтрашних забот. Те как повернутся, никому не ведомо, а что прошло, того не вернешь, не исправишь, и никуда не уйдешь от прошлого — так и будешь до самой смерти возвращаться назад.

Добро и светло, тепло и уверенно живет последние двадцать лет Варвара Алексеевна. И годы эти, покойные, уверенные, вспоминаются как-то тишайше, без сердечных всплесков. Ровно вспоминаются. А ведь чего только в жизни не было.

Опять же квартира…

После войны, когда и надежда угасла на возвращение Николеньки, без вести пропал он под Волховом, когда в город из эвакуации люди стали возвращаться, когда прошел добрый слух о скорой отмене продовольственных карточек, — вдруг беда нагрянула. Явился в квартиру управдом с комиссией. Походили, последили по паркету и авторитетно удалились. Спустя же неделю вселили в гостиную, в самую большую комнату, новых жильцов. Оставили Варваре Алексеевне со свекровью-старухой и дочкой две комнаты поменьше. Управдом пояснил: «Теперя не положено. Профессорская льгота не действительна. Сам без вести пропал, выходит как убит, значит, и не объявится. А раз так, велено уплотнить».

Да бог с ними, с метрами! Домовитости, уклада жизненного жалела, спокойствия душевного.

Людей заселили хороших, сердцем добрых, работящих, честных и по-своему интеллигентных, во всяком случае обходительных. Только, к примеру, им вот такие потолки ни к чему. Бывало, сосед придет с получки, как у него заведено было, под хмельком, в комнату свою ступит, глянет вверх и в какой уж раз, в сотый наверное, удивится. «Ау!» — крикнет потолку и эхо дожидается. Смеется, как ребенок, и снова «аукает». Потом заснет блаженно.

Или телефон.

Подумать, так он тоже исторический, в прошлом веке установлен. И такой говорливый, спасу нет, что ни час, то трезвонит. У Николеньки знакомых было полгорода, у Варвары Алексеевны и сейчас, пожалуй, полстраны. Кто по старой памяти о здоровье справится, кто, не выходя из дома, норовит о делах поговорить, кто в гости зовет, с праздниками поздравляет — вот телефон и названивает, особенно по вечерам. Сосед спать рано укладывался, только и вздрагивал от звонков.

Можно было, конечно, из коридора перенести аппарат в одну из комнат. Но рука не поднималась оторвать его от стены. Висел он здесь уже полстолетия и не старел. Как подумает Варвара Алексеевна, что надо его от обоев отковыривать, сердце сожмется. Телефон хоть и не живое существо, но и не простая кастрюля.

Почти пять лет делилась квартира с соседями. Ни раздоров, ни ссор не было, а жилось все-таки неуютно. Варвара Алексеевна никак не могла привыкнуть к тому, что любимый дедовский буфет стоит в прихожей, что люстра пылится в коробке из-под приемника, а семейные фотографии со стен перекочевали в пухлый бархатный альбом.

Но все вернулось на свои места.

Как раз двадцать лет назад Варваре Алексеевне торжественно вручили орден Ленина, а спустя месяц присвоили звание «Заслуженный учитель РСФСР». Тогда-то и комнату возвратили. Соседи же получили однокомнатную квартиру в новостройках. Далеко от их работы, на другом конце города, но рады они были безмерно. Уж как благодарили Варвару Алексеевну, будто она хлопотала о квартире. Всю жизнь обещали за нее молиться. А сосед на радостях сказал: «Ну теперь хоть отдохну по-человечески. А то здесь лежишь, будто из цеха не уходил — потолков не видать».

Уехали соседи. Варвара Алексеевна вышла на кухню и затосковала. Просторная эта кухня теперь показалась ей просто громадной. Темное прямоугольное пятно на бело-голубом кафельном полу, след от соседского кухонного стола, как брошенный черный платок, отдавало трауром. Будто стоял на этом месте не простенький стол, а близкий человек дожидался последнего пути.

Вспомнились ей долгие вечерние разговоры с соседкой, женщиной недалекой, пережившей немало житейских невзгод, бездетной, недоучившейся, одинокой. Всколыхнулось сердце Варвары Алексеевны, как встали перед глазами часы, проведенные на кухне, когда эта женщина, уложив хмельного мужа, до бесконечности терзала ее пустыми вопросами. «Неужто цветы чегой-то чуять умеют?» «Говорят, кино по воздуху начнут казать. Правда?» «А если пожарить картошку на подсолнечном масле, уж верно рак будет. Еще посуду мылом мыть никак нельзя, тоже рак прилипнет»… Подобных несуразных вопросов и рассуждений таила она миллион и на все, словно ребенок, требовала быстрого ответа. Слушала жадно. Потом просила «умную книжку» и год от года становилась чуть образованней. Кухонный ликбез продолжался до последних дней и порой затягивался за полночь.

И вот теперь, оглядывая опустевшую кухню, Варвара Алексеевна не испытала той долгожданной радости, к которой втайне готовилась последние дни. Радости от вновь обретенной старинной квартиры.

Она опустилась на крашеный табурет, вещь совсем инородную здесь и до того бросовую, что даже соседи плюнули на него, и почему-то вспомнила далекую неправдоподобную юность.

Родилась она на Псковщине, в крохотной деревеньке с удивительным названием Полоски. Никаких полосок вокруг не было и в помине. Кривая дорога, похожая на брошенную веревку, бугры, бугры, на них скособочившиеся дома сплошь с лохматыми соломенными крышами, по задам речка извилистая, плешивый лес вдалеке — и где они, полоски? Но это потом, вспоминая родные места, мучилась Варвара Алексеевна в поисках полосок. А тогда Варя, Варька, Варюха, босоногая девчонка, ни о чем таком не думала, просто жила в Полосках и к любому названию относилась как к коровьим кличкам.

Земля, река, лес кормили деревеньку в достатке, а за убранством, нарядами никто не гнался. Да и не перед кем было фасон держать — на отшибе жили. Вперед не суйся, сзади не оставайся, в середке не мешайся — эта незамысловатая житейская мудрость помогала деревенским ладить между собой и не высовывать носа дальше своей изгороди.

Как-то