Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Надо было сделать ей что-нибудь приятное.

— Закажи, что ты хочешь, я привезу, — сказал я.

Она еле вымолвила:

— Джан… — и снова расстроилась.

— Ты не стесняйся, говори!

— В больших благородных городах, наверное, много хороших красивых платков… — начала она нерешительно.

— Я привезу, только скажи какой.

— Хорошо бы шерстяной, с кистями, чтобы цвет имел зеленый или голубой, чтобы на нем были яркие алые цветы…

Она взахлеб перечислила все качества платка одно за другим, даже представлять красивую вещь доставляло ей удовольствие. Глаза засветились, плечи выпрямились, появилось даже немного кокетства, но вдруг опомнилась и боязливо взглянула на меня опять постаревшими глазами:, не далеко ли зашла?

— Ты особо не торопись. Когда попадется, тогда и купишь.

— Хорошо.

— А деньги я потом, у дяди…

Я обиженно взглянул на нее.

— Хорошо, верблюжонок, поезжай с богом, — быстро согласилась она.

Но подарок я обещал под настроением, и как только оказался в городе, у меня появились другие интересы, другие заботы, но все же обещание где-то во мне жило и время от времени давало знать о себе легким беспокойством.

Иногда мне случалось заходить в универмаги по разным причинам, но подняться этажом выше, в отдел платков, ленился. Купить было на что, но все же не решался, успокаивал себя тем, что до каникул далеко, еще успеется.

Зимой не поехал. Так отложил до лета. Когда началась беготня перед отъездом, обнаружил: если куплю шаль, на билет не останется. Я взял билет, занял денег у знакомого и поехал в универмаг. Такого платка, как просила бабушка, не оказалось.

Всю дорогу было неловко: как появлюсь перед ней?

Бабушка спешила мне навстречу, опираясь на посох. Все время я чувствовал на себе ее ласковый взгляд и не мог прямо смотреть ей в глаза, боялся встретить в них радостное ожидание подарка, которое сменилось бы разочарованием.

Особенно неловко было открывать чемодан, раздавать гостинцы прибежавшим детям. Мне стало стыдно за свою мелочность, малодушие. Я подошел и вручил ей обыкновенный кошелек из кожзаменителя. Право, подарка более глупого нельзя было придумать. Да и купил я его, имея в виду вовсе не ее.

Она обрадовалась, слёзы потекли по морщинам. Я пробубнил что-то насчет платка, оправдываясь и в то же время давая понять, что не забыл. Сперва она не поняла, потом догадалась, о чем я.

— Ну что ты, главный подарок-для меня ты сам. Пока жива, еще раз увидела тебя, что старухе еще надо!

Я почувствовал облегчение: значит, не помнила, не думала все время о платке (все время думал о платке я), ведь она же и не просила непременно в этот раз!

Потом о своем обещании я вспоминал все реже, отвлеченнее.

Приближались каникулы. Как-то вечером вернулся в общежитие. Почему-то перед глазами стояла бабушка: видел ее маленькой девочкой, невестой, старухой, идущей вдаль, горбясь…

Утром я обошел все магазины и достал точно такой, как она хотела: с длинными кистями, с алыми цветами на голубом фоне — большой шерстяной платок. Но не мог успокоиться, пока в тот же день не улетел домой. Я торопился, мысленно подгонял самолет, так не терпелось быстрее вручить. Шаль я держал на коленях, словно бабушка ее уже сто лет носила.

Вышла встречать меня, как обычно, вся улица, взрослые и дети, и вроде не все. Шли навстречу, как и прежде, и вроде не так. И улыбались мне так же и вроде не так. Согнутая бабушка не ковыляла среди них, опираясь на посох. И дети ее не обгоняли.

Олег Носов

АХ, ТИТОВ, ТИТОВ

Повесть

Светло, добро, тепло живет последние двадцать лет Варвара Алексеевна. Все для нее вокруг радостно и устроенно.

Она души не чает в своей старинной квартире на Васильевском острове. Квартира и впрямь удивительная. Высоченные потолки, нет, не три — все четыре с лишком метра от пола, лепной бордюр с завитушным орнаментом, громаднейший плафон посредине, круглый, тяжелый, тревожный даже — а вдруг как на голову свалится? — но до того красивый — подымешь глаза и не оторвать взгляда — рисунок на нем каждый раз по-новому глядится. И не в одной комнате такая роскошь, — во всех: бордюры, плафоны и на тонких шелковых шнурах абажуры, хотя нет, в гостиной звонкая, горного хрусталя люстра висит.

Потолки — гордость Варвары Алексеевны, и ее здоровье. А то как же? Сколько воздуха по нынешней корме лишнего в квартире.

Другая гордость — полы. Нет таких полов сейчас нигде в городе. Разве что в Эрмитаже и, может быть, в Кунсткамере сохранились. Старинный инкрустированный паркет! Этим все сказано. Но Варвара Алексеевна считает, что и в Эрмитаже полы куда как хуже ее квартирных. Дом-то один из первых на острове, вроде как после дворца князя Меншикова, ставлен. Куда же царским с ее полами тягаться? Стариной не вышли. Зимнего-то и в проекте тогда не было. В мягких войлочных тапочках неслышно скользит Варвара Алексеевна по навощенному паркету и душой радуется, какой он зеркальный да гладкий, какой домовитый и чистый, — не пол — золото под ногами.

О дверях, высоких, плотных, резных, беленных стойкой эмалью, и говорить не приходится. Одни медные мягкие неслышные ручки чего стоят! Нажмешь — дверь тихо распахнется, не нажмешь — как на замке.

А сам дом? Стены в несколько кирпичей кладены, под паркетом деревянные перекрытия — в хороший обхват бревна, окна — высокие, широкие, с двойными толстыми рамами. От этого в квартире тихо-тихо. Ни шороха с улицы не войдет. И воздух постоянный. Там, снаружи, хоть мокрень-сырость, влажность стопроцентная, туман, дождь, наводнение, а в квартире пушистое, как соболий мех, тепло и сухость постоянная. От чего так — не задумывалась Варвара Алексеевна, но объяснила бы по-своему: вековой, мол, воздух, вместе с домом живет вот уж третье столетие. Устоявшийся воздух, свой, домашний, ну как варенье свое, в медном тазу варенное.

Скажет Варвара Алексеевна «свое» и укорится мысленно: «Старость во мне говорит «свое» да «свое». В наше-то время. Не отучиться никак. Вот беда».

А ведь если задуматься, то кругом все «свое» и получается. Взять хотя бы письменный стол. Черный, на кривых резных ножках, то ли из дуба мореного сработанный, то ли из железного африканского дерева. Сукно на нем зеленое как новое, лишь ворсинки стерлись, ко это даже к лучшему, не так руки щекочут. Чей он, стол-то? Мужнего прадеда, профессора Санкт-Петербургского университета!

Или часы напольные. Не часы — целый шкаф. Внучка жалуется, мол, спать не дают, бьют по ночам будто колокол. Но ведь куранты они и