Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— А тебе не хочется поехать на ишаке к родственникам, посадив меня, как раньше, на крестец? — спрашивал я.

— Сейчас ходят хорошие автобусы, правда, мне в них дурно от запаха бензина, здоровье уже не то, но молодым нравится! А сколько палок я переломала на упрямых ишаках, сколько нервов извела на понукания! Разве бабушку твою состарили не те ишаки?

— Бабушка, где запах тех непроходимых лесов, где лисицы, почему по ночам не поют сверчки? Где все то, что тебя помнит? Я сегодня ходил и искал, и ничего не нашел. И река не так течет, и не так пожирает берега — укротили ее, и цвет ее воды не мутный, и пить ее уже нельзя, зачерпнув пригоршнями. И острова не горят, как бывало… И у тебя не те платья…

Она улыбнулась, видя, наверное, во мне того маленького внука.

ГОРСТЬ ДНЕЙ

Бабушка имела трех сыновей и трех дочерей, помимо тех, которые не выжили или погибли на фронте. Сыновья были женаты, дочери замужем, и все жили самостоятельно, в собственных дворах, в кругу своих детей.

Недавно она стала прабабушкой и по обычаю, как в старину, пила целебную воду с пухленькой ладошки правнучка, в которой еще даже не держалась вода, и потому она просто коснулась влаги: на счастье, на здоровье, на долгую жизнь.

Старушка ночевала в семье то у одного из своих детей, то у другого, постоянно кочуя из дома в дом, стоявших на одной улице. Ей не хотелось надоедать одним постоянным пребыванием, обидеть остальных небрежением. Сама появлялась, сама исчезала. Никто не следил, пришла она или ушла, поела или нет, никто не ухаживал за нею. Снохи угощали ее тем, что отвергал какой-нибудь капризный внук. Если она занемогала, посещали — как бы чего люди не подумали.

Однажды она упала, споткнувшись на ровной земле. Это вызвало раздражение, ухмылки, хотя ей помогли подняться и справились участливо:

— Не ушиблись?

И упрекнули по-свойски: надо же быть осторожнее, под ноги глядеть!

И презрительно зашептали: вид имеет здоровый, а внутри пусто, как у источенной балки.

Не забыли посплетничать и о том, что старуха хорошо держалась, пока было целым содержимое шкатулки, оставленной ей дедом, а стало там пусто — сразу упала духом, опустилась. Выходило так, будто золото было ее талисманом, поддерживающим дух, будто бабушка — как тот дэв из сказки, душа которого хранилась не в нем, а в кувшине!

Правда, у нас дома в сыром углу стоял сундучок, маленький, с деревянной ручкой, как у чемодана, и такой старый, что почти ровесник бабушки. Сундучок я знал с тех пор, как себя помню. Все это время он запирался одним и тем же бесхитростным замком (такие замки когда-то всюду встречались, а теперь стали редкостными), так что его запросто можно было отпереть проволокой. Бабушкин приемный сын так и делал. Он лазил туда и крал каждый раз из хозяйственных денег такую сумму, которая была мало заметна.

Я всегда заглядывал в сундучок, когда бабушка открывала: знал, что она хранит там старинную шкатулку со сбережениями, амулеты, какие-то благовонные зёрна и всякие любопытные мелочи и почему-то черный порох в мешке.

Старушка была очень привязана к своему сундучку, и уголок, где он стоял, считался ее уголком.

Недавно я застал ее там. Крышка была приподнята, я заглянул и не увидел ни шкатулки, ни бумажных денег, ни любопытных штучек. На дне, застеленном рваной газетой, лежало смятое платье, несколько пуговиц и тот неизменный черный порох.

— А зачем тебе этот порох?

— Когда-то покойный дедушка велел припрятать, с тех пор и лежит.

— Порох может воспламениться, давай выбросим.

Я не знал, действительно ли может воспламениться.

— Но, верблюжонок, если так, уж давно бы воспламенился. Пусть теперь лежит.

Да, без пороха сундучок совсем бы опустел, тогда незачем было бы хранить и сам сундучок.

Тетки рассказывали такую историю.

В полдень, когда солнце над макушкой варит мозги, когда все ложатся спать в холодке, вплоть до пса, бабушка вытащила шкатулку с золотыми монетами эмирской, афганской, николаевской чеканки и начала перебирать. Внезапно в дверях появилась соседка, хитрая, сладкословная Бибнур-апа. «Хи-хи-хи!» — засмеялась она характерным для нее смешком. С того дня монеты стали убывать. Использовала Бибнур-апа шантаж, или бабушка неясно представляла себе их ценность, или по простоте своей не придавала им особого значения — неизвестно. Теперь не было ближе человека для Бибнур-апы, чем бабушка. И бабушка отвечала ей тем же.

Бибнур-апа доставала в теперешнем понятии никудышные, а в тогдашнем — дефицитные отрезы материи, приносила их в подарок и уносила монеты. Если бабушка болела, приносила какие-то таблетки, показывая, что больше печется о ней, чем ее дети, и уходила отплаченная золотом, а потом поддразнивала теток, что многие в городке стали фиксатыми благодаря их матери. А тетки упрекали мать, проворонившую зубы, которые могли блестеть у них во рту.

— Правда ли, бабушка, что ты имела горсть золотых монет? — спросил я ее однажды.

— Не помню, айналайн, имела ли я горсть монет золотых или горсть песка зыбучего.

И я подумал о горсти бабушкиных дней.

— А насчет монет — это все выдумки Бибнур-апы, — засмеялась она.

— А зачем ей это надо было?

— У нее было золото, верблюжонок, но она хотела это скрыть.

— И ты не думала уличить ее?

— Стоило рассеивать такую интересную выдумку о себе? — пошутила она. Немного погодя сказала: — Правда, было у меня немного серебра, украшений, я отдала их во время войны в казну, чтобы деду и детям легче было воевать там, в зимних странах.

ШАЛЬ С КИСТЯМИ

Несмотря на свои семьдесят пять лет, бабушка еще но была безразлична к красивой одежде. Я помнил, как она любила наряжаться в свои сравнительно лучшие годы. Теперь она зависела от детей, не имела возможности выбирать по вкусу, — что дарили, то и носила.

Я уезжал учиться. Родственники и их бесчисленное потомство всех возрастов и ростов пришли провожать. Заполнив двор, галдели, желали доехать мне целым и невредимым.

Последней меня обняла бабушка. Я ощутил ее маленькие иссушенные кости. Она заплакала, я шутя ее поднял, чтобы приободрить, — весила она не больше куколки. Широкое платье и высокий головной убор, какие она носила еще в молодости, когда курила кальян с молодухами, делали ее моложе, и я этим обманывался.

Глядя на нее, не верилось, что это та бабушка, которая долго со мной возилась, носила на спине, спасала от наводнения; не верилось, что когда-то я был сильно привязан к ней, но с годами отошел, оставил в