Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

по весне нагрянула в Полоски ватага молодых парней. Главным у них был рослый, мускулистый молодец — косить бы ему отавы, сено кидать копнами, а в пахоту вместо лошади бы сгодился. Занимались же молодцы чистой ерундой — ходили по избам, расспрашивали: как печка зовется, ухват или кочерга кличутся, как по-ихнему хлев или мотыга — все в блокноты записывали. Главный же чаще других и в одиночку заявлялся в какой-нибудь дом, усаживался в самый дальний угол, слушал разговоры, пописывал в тетрадке. Особенно обожал девичьи посиделки, да на них его не каждый раз пускали. Мужикам, что порядок решили навести, объяснил: мол, называются они «экспедицией» и собирают старинные русские слова для сохранности языка, будут книгу о них писать. Уж какую он книгу написал, Полоски так никогда и не узнали, но то что он одну из лучших невест увел, об этом и спустя еще сто лет будут рассказывать старики.

Невестой этой была Варька, голенастая девчонка семнадцати лет. Простоволосая, бесшабашная, чуть знавшая грамоту, а о любви ведавшая лишь одно: люб не люб — в девках позор оставаться. Мать, отец слез не лили, прощались без вздохов, — женихи хоть и поглядывали, но порога пока не обивали, а у молодки груди спелей яблок наливных. Главный Варьку сосватал чин чином, в ноги родителям поклонился, образ поцеловал, а значит, и любить теперь она обязана была его одного.

Так по осени Варвара Алексеевна попала в старинную квартиру на Васильевском острове и испугалась не на шутку, представив себе, что жить ей здесь всю жизнь, как под открытым небом, — ведь не дотянуться до потолка рукой!

Вот и давит теперь грусть на сердце. Пусто на кухне. Сиротливо, как в первый день ее городской жизни, и, как тогда, приказывает себе Варвара Алексеевна жить по судьбе. И тем успокаивается.

Назавтра дедовский буфет занял свое обычное место в гостиной, туда же возвратилась и люстра, и фотографии четырех поколений университетских профессоров. Отскоблили кафель в кухне. Чужой дух вышел и забылся. Сердце больше не кололо воспоминаниями. Жизнь пошла ровная, светлая, добрая, теплая. И надолго забылись Полоски, которых сейчас, может быть, и нету на Псковщине.

Любит Варвара Алексеевна раннее утро. Темное ли по зиме, светлое ли летом — ей все равно. Встает без будильника и тихо ходит по квартире. Заглянет в комнату дочери — спит маленькая, посмотрит через щелку на внучку — румяная. И Варваре Алексеевне хорошо, радостно. Все здоровы, и слава богу. По утрам лишь одна тревога — не забыть разбудить. Внучке бежать в институт, дочери — в школу. Кто и может припоздать, так это внучка, дочери никак нельзя, все же директор!

Завтрак приготовит Варвара Алексеевна, чайник под матрешку поставит, тонкий фарфор достанет, еще прадедовский. Хранит его пуще жизни, но не жалеет. Все поколения чаевничали из этих фарфоровых чашек, и традицию рушить никому не позволено.

Хорошо Варваре Алексеевне утром, но вот когда разбегутся дочка и внучка, тогда наступают ее самые любезные часы. Чем она занимается, о чем думает — никто не знает, а она никому не рассказывает. Это все так… кое-какие воспоминания и эмоции, которые ни родным, ни знакомым не расскажешь, не выскажешь — могут и не понять старого человека.

В тот день Варвара Алексеевна мягко скользила в войлочных тапочках по своему музейному паркету, наслаждаясь лисьим теплом и мягкой тишиной.

И именно в эту счастливую минуту она ни о чем не думала.

Зазвонил телефон.

— Пчелка, как себя чувствуешь? — сквозь отдаленный шум школьной перемены донесся голос дочери. — Хорошо? Умница. И знаешь, Пчелка, плюнь ты на этого разгильдяя Титова…

— Он не разгильдяй, — возразила Варвара Алексеевна, — зачем ты так? Он хороший ученик…

— Теперь в восьмом классе все хорошие. Боятся в ПТУ угодить — вот и напрягаются.

— Не права ты. Мальчик он умный, способный…

— Вот он свои способности на тебе и проверяет. Ты, Пчелка, послушай меня: приступай к новой теме, и все будет хорошо. Ой-ой! Я побежала, звонок… Целую. Ни пуха ни пера.

Варвара Алексеевна положила трубку и тоже заспешила в комнату. «Ах, Титов, Титов», — шептала она на ходу.

Дома Варвару Алексеевну давно уже звали Пчелкой. Дочке шел тогда пятнадцатый год. Только что закончилась война. А жилось трудно. Варвара Алексеевна пришла домой уставшая до равнодушия.

Сил недостало стянуть платок, снять пальто, сбросить боты в прихожей. Так и прошла в комнату. Села на стул, замерла в отчаянии. Квартира казалась пустой, гулкой, холодной. За стеной в отдельной комнате немощная свекровь, старый, жалкий человек, пережившая блокаду и войну, а вот теперь тихо угасающая на глазах. Рядом дочка.

Варвара Алексеевна только чуть глянула на нее и спрятала взгляд. Боль и безнадежность в нем. «И когда это кончится? Когда?! Когда?!» — вот и все, о чем она может маятно думать сейчас. Жизнь морским узлом завязалась. Трудно невмоготу. С утра до вечера в школе. Первую смену отучит, за вторую принимается. Зарплата хоть и двойная, а все равно мизерная. На ботанику — ноль внимания, на зоологию — тоже. Это не русский, не математика — репетиторством не подработаешь. Фауна и флора никого не интересуют. Продовольственных карточек три: детская, иждивенческая, служащая — много ли на них отоваришь? И кончаются силы. Чуть за тридцать, а нет их, ушли все в годы лихолетние.

Мягкая, теплая рука ложится на щеку.

— Здравствуй, мамуля, — очень по-взрослому сказала дочь. — Давай я тебе боты сниму, тапочки принесу… Я овсянку сварила. Бабушку покормила. Она спит… И ты покушай и ложись… Устала, наверное, Пчелка ты наша…

— Что?! — вздрогнула Варвара Алексеевна. — Пчелка?

— Конечно, Пчелка. Все работаешь и работаешь…

— Пчелка. — И добрые слезы очищения потекли по щекам.

И стало Варваре Алексеевне так легко, как было когда-то, целую вечность назад.

…Легко ей жилось с Николенькой. Свекор-профессор хмурился не больше часа и распорядился накрывать стол. Больших гостей не звали, шумного праздника не устраивали, но свадьбу честь по чести сыграли и в дом приняли как равную. От всяких домашних забот освободили — учись. По дому же управляется тетя Даша, пожилая деревенская девка, добрая и честная профессорская домработница. И дочку она поднимала. Привезет в садик — двадцать метров от университета, — Варька выбежит, покормит грудью и, не оглядываясь, назад на лекции.

Все скособочила, все разметала война.

Николеньку призвали в первый день. Через месяц свекор записался в ополчение, а спустя еще два на него пришла похоронка. В зиму сорок второго умерла Даша. Остались они втроем: больная, беспомощная свекровь, дочка-малышка и растерянная, бессильная Варвара Алексеевна.

— Пчелка, — повторила Варвара Алексеевна.

Она глядела в чистые глаза дочери и видела другие такие же