Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Утро и вовсе выдалось благодушным. Вроде даже бездумным. В легкой суете, приятностях от ощущения жизни прошло оно. И лишь телефонный звонок, короткий разговор с дочерью, чуть всколыхнул память.

«Ах, Титов, Титов!» — повторяла Варвара Алексеевна, поспешая в школу.

Весна еще зябко, но уже давала знать о себе. На солнечной стороне пригревало. Правда, нестойкое это тепло тут же сдувал сырой ветер с Невы. У домов хоть и тень, и зима еще как будто, но куда как уютней, уверенней чувствовалось Варваре Алексеевне. К весне — привыкнуть надо, а тут все по-прежнему, как вчера, как неделю назад. Да и опасности никакой для задумчивого человека. Вдоль стеночки, вдоль стеночки — машины, трамваи пускай там бегут, а здесь покойно и даже одиноко.

Варвара Алексеевна чуть спешила и этим выделялась среди редких прохожих. Людской поток давно схлынул с улиц, укрылся за стенами институтов, цехов, учреждений, и второй наплыв миновал — открылись магазины. Ну, а те, кто сейчас шел навстречу, давно уже не спешили. Повстречав торопкую Варвару Алексеевну, они сочувственно качали головами ей вслед. «В волнении старый человек. Ох, ох, жизнь, и не помрешь спокойно», — долго думали люди и шли дальше по своим неспешным делам.

А Варвара Алексеевна и вправду разволновалась. Вспомнились ей вдруг учительские годы. Один за другим. И путь до школы-то всего-ничего, но вот ведь мысль человеческая — секунды достанет, чтоб вся жизнь пролетела, так день за днем и проскочит.

…Первые ее ученики — предвоенные мальчишки и девчонки. Бесхитростные мечтатели, розовые оптимисты, не в самих себя, не в сверстников своих влюбленные, — в челюскинцев, в Чкалова, в радио. Она вспомнила их большущие глаза. Похоже, сплошь они были голубыми. И не чистое небо отражалось в них, — время ополаскивало наивной чистотой.

…Другие мальчишки и девчонки. Изможденные лица, горькие, запавшие, тяжелые, как свинец, глаза. Ребята без возраста, бестелесные подростки, не чувствующие собственного веса, лишь ощущающие живот, который для них все: и дыхание, и сердце, и кровь, и жизнь, — дети блокадных зим.

…И толпы послевоенных ни то ребят, ни то мужчин, ни девчонок, ни женщин, всезнающих и совсем сопливых, смешанную ватагу недомерков и переростков, ловящих на лету и мудрость жизни, и хлесткий мат. Стайки полублатных, издерганных неустроенностью, забитых дворами, залапанных суровой улицей огольцов и пацанок. Одинаково лишенных детства и потому нелюбопытных, знающих все и ничего.

Эти сотни детских и недетских глаз Варвара Алексеевна могла обвинить в чем угодно — равнодушии, презрении, наплевательстве к ее предмету, к ней самой, как олицетворению чего-то ненужного, бесполезного в их сложных жизнях, только не в том, куда хочет заглянуть Титов. Это им ни к чему, не то что нынешним.

В коридоре ее девчоночья мысль настигла: «Вдруг Титов заболел?» И, поймав себя на ней, даже не улыбнулась, такой заманчивой она показалась. Нету Титова — и заботы на сегодня никакой.

Прошла к столу. Оглядела класс. Титов копошился в сумке. И она решилась. «Ну что ж, пусть будет по-титовски. Сегодня она проведет урок так, как хотят эти мальчишки и девчонки. Сегодня она не собьется. И вопросов к ней не будет. Не останется их в этих аналитических умах». Но как не хочется этого делать! Кто они, эти повзрослевшие дети? Дети! Куда они торопятся? Зачем докапываются до истины? До истины, которую познает каждый. Которая по-разному осядет в душе — и радостью сердечной, и счастьем на всю жизнь, и болью непроходимой, и горьким слезным разочарованием…

Варвара Алексеевна украдкой глянула на Титова, и пыл ее угас. Гладкое, как бильярдный шар, лицо, румянец во всю щеку, припухлые яркие губы, непокорный хохолок на затылке. Нету сил взрослым умом втолковывать, втискивать в детские души простое и сокровенное, Это все равно что сеять в неотогретую землю — губить урожай на корню. И не может она идти против совести, а совесть ее там, в чистоте детских глаз.

И пусть они до поры остаются прозрачными.

— Сегодня мы завершаем изучение предмета «Анатомия, физиология и гигиена человека»…

Но что такое? Варвара Алексеевна сделала паузу и поймала себя на мысли, что ждет вопроса от Титова.

А Титова вовсе и не было на уроке. Это только так казалось Варваре Алексеевне, что сидит перед ней рослый мальчишка, в общем-то умница, наверное послушный сын, неплохой ученик, еще не юноша, но уже не ребенок. Но на самом деле Титова сегодня не было в классе. Он прогуливал урок анатомии, сидя за партой.

И не в предмете было дело, который он вообще-то не очень уважал: то же было бы сейчас на физике, математике, химии — его любимых уроках, даже если бы можно такое представить, готовился бы он к космическому полету, — его бы сегодня не было на тренажере. Ничего в мире не интересовало его в эти минуты. Впервые он жил воспоминаниями. Переживал заново прошлое. И готов был к нему возвращаться сколько угодно, лишь бы снова ощутить вчерашнее.

…Они встретились в семь. Он и Маринка Абраменко, девчонка из параллельного восьмого класса. Встретились они, наверное, в сотый раз. С третьего класса Титов таскал за нее портфель.

Черноволосая, черноглазая, как большинство брюнеток, броская лицом, не по летам развитая, похожая на маленькую, чуть полноватую женщину рядом с длинноногими, тонкими, как чертежные рейсшины, одноклассницами, Маринка могла бы захороводить любого десятиклассника. И многие из них завидовали Титову. Правда, он об этом не догадывался да и просто не мог предположить, чтобы эти верзилы как-то интересовались ими, малявками. Маринка ему нравилась, но почему — он не знал.

Вчера они пошли в кино. Как и тысячу раз доныне, лишь погас свет, Титов нащупал Маринкину ладонь, и так до конца сеанса продержал ее в своей. Из кино он в тысячу первый раз пошел провожать Маринку и вдруг почувствовал какую-то неловкость. Спустя минуту понял — сегодня они почему-то молчали, не говорили о фильме, будто и не смотрели его. Он ждал, что первой заговорит Маринка, но она шла как во сне, не замечая ни луж, ни ветра, ни его, шагавшего рядом. Так, молча, и дошли до парадного.

Во дворе было пусто. Мелкий весенний дождь покалывал лицо. Титов, как обычно, хотел попрощаться и бежать домой, но опять его что-то остановило, он не мог протянуть ей руки. Маринка тоже не уходила. Стояла, плечом прикрывая щеку от дождя. И вдруг потянула его за рукав в парадное. Громко хлопнула пружинистая дверь. Маринка прижалась к теплой батарее, согревая руки. Титов стоял, глядел