Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

разве закручинишься в таких хоромах? — ухватилась Варвара Алексеевна за спасительную новую мысль. — Сколько лет, из года в год, они откладывали ремонт. Давно пора побелить высокие потолки, подновить двери, окна, обои сменить. Только начни — на год хлопот хватит. Но зато потом еще большая радость придет. Так уютно станет, что не захочется тревожиться понапрасну… Еще портьеры давно просят штопки, совсем поизносились. Таких теперь не купишь, а другие, нынешние, к этой квартире не подойдут, но и старым пора поприличнее выглядеть. Тоже нешуточная работа. Метража в шторах не счесть. Снять да повесить их — неделя, если не месяц, минует. В столе письменном, прадедовском, не мешало бы разобраться. Ящики в нем что шкафы, бумаги в них лежат чуть ли не век. Люстру, пожалуй, не мешало бы обмыть, абажур выстирать. Часы напольные… Да их двинешь с места, потом работы на несколько лет, пока гири снова уравняешь. А как обои клеить и куранты не тронуть? Таких загадок здесь не оберешься, и на каждую немало времени уйдет…»

И так Варвара Алексеевна увлеклась будущим устройством своей береженой квартиры, что чуть пирог не прозевала. К сдобному аромату вдруг примешался прогорклый дух. Еле упредила беду, Вынула пирог из плиты, на стол уложила, подрумянившуюся сверх меры корку полила яичной водицей, гусиным пером, в масло обмакнутым, обмазала верх, края… Успокоилась за пирог, и все остальное улеглось в душе.

«Все что ни делается — все к лучшему», — вековечной поговоркой добрых людей подвела итог мыслям и хлопотам Варвара Алексеевна.

За стол садились каждый по своему норову. Варвара Алексеевна торжественно-чопорно, с тайностью в глазах. Дочь настороженно-серьезно опустилась на стул, подозрительно косясь на графинчик. Внучка — беззаботно потирая руки и вкусно прищелкивая языком.

Ужин с теплым пирогом и настойкой терпеливо ожидал начала. Варвара Алексеевна не спешила объясниться, дочь не торопилась спрашивать.

— Долго вы молчать будете? Есть до ужаса охота, — подала голос самая младшая.

— Куда спешить? — одернула мать. — На Руси без слов пить — значит пьянствовать… Ну, что у нас за праздник, Пчелка?

— Никакого праздника, дочка, — Варвара Алексеевна потянулась к графинчику. — Просто день сегодня такой, с житейской отметиной.

— И чем он помечен?

— Пожелай мне, дочка, и ты, маленькая, — поднимая рюмку, сказала Варвара Алексеевна. — Пожелайте мне, как водится в таких случаях, здоровья, долголетия и заслуженного отдыха.

Рюмка дрогнула в руке дочери.

— Какого отдыха? — строго, будто не за накрытым столом, а в своем директорском кресле сидела, спросила дочь.

— Я же сказала: «заслуженного»… На пенсию я собралась, мои родные, разве не ясно? — Варвара Алексеевна сказала это просто, как о деле бессюрпризном, давно всеми решенном, обсужденном.

— На пенсию… Почему я ничего не знаю?

— А директор, мамуля, всегда такие новости последним узнает. — Внучка нетерпеливо принюхивалась то к настойке в рюмке, то к куску пирога в руке.

— Теперь вот знаешь, — сказала Варвара Алексеевна. — А ты, востренькая, не права. На сей раз наш директор первая услышала это потрясающее известие. Ну, с богом, пирог стынет…

Они пригубили настойку и молча, как того требуют все застолья, принялись заедать ее пирогом.

— Вкусно, Пчелка! — похвалила внучка. — Качественный… Теперь ты почаще пироги пеки. Ладно, бабуля?

— Как заслужите. У меня и без пирогов дел найдется.

— Какие дела на пенсии…

— Ешь и помалкивай, — вмешалась дочь. — Пчелка, что-то я не уясню… Откуда эта пенсия?

— Время приспело.

— А как же школа? Как же я? Где ботаничку такую найду?

— За лето подыщешь. Незаменимых нет…

— Милая Пчелка, мы, кажется, не с того конца разговор ведем. Ты прости меня, директор во мне сейчас говорил. — На секунду дочь задумалась. — Знаешь, так вот за час, даже за день люди не решают. О пенсии или мечтают, ждут не дождутся, или не замечают своих лет и чихают на нее. По крайней мере, в семье долгие разговоры ведут, планы разные строят. У нас же ничего подобного не было, слова такого не произносилось, и вдруг… А время, оно же давно прошло, и ты о нем не вспоминала… Ты понимаешь меня, Пчелка? Что-то случилось с тобой? Верно? Что?

Варвара Алексеевна мягко, без грусти улыбнулась.

— Я не вдруг.

И тут Варвара Алексеевна поведала обо всех перипетиях последних дней. Ничего не утаила. Все пересказала, будто пленку магнитофонную прокрутила. Снова пережила эти несчастливые уроки. Вернулась к своим расстройствам. Рассказывала вроде спокойно, но по голосу можно было понять, когда волновалась, где успокаивалась Варвара Алексеевна.

Ни разу ее не перебили, не переспросили, не уточнили. И это молчание самых близких ей людей приняла она за полное одобрение ее неожиданного поступка и в душе порадовалась, как умно и по-доброму распорядилась отмеренными ей судьбой днями.

— Наверное, Пчелка, во многом ты права, — задумчиво сказала дочь. — Хотя, думаю, немалая часть из всего существует лишь в твоем воображении. Но пусть будет так, как ты решила… И счастье твое, что дочь у тебя директор школы, будь по-иному — так бы легко я вас, Варвара Алексеевна, не отпустила на заслуженный отдых.

Варвара Алексеевна, довольная, что ее поняли, чуть улыбнулась. Погладила по голове внучку, спросила ее:

— Ну, а ты, маленькая, что скажешь?

— Я? Ладно. Хотите правду? Я их понимаю, твоих «детишек». Бабуля, милая, во всех твоих переживаниях — никакой проблемы… Надоела ты им, Пчелка…

— То есть как — надоела? — не поняла Варвара Алексеевна.

— Очень просто. Целомудренностью устаревшей, бережением своим никому не нужным… А Титов твой обыкновенный шалопай и недозревший хулиган. Давно он все и без учебника знает. Ему стриптиз подавай…

— Какой еще стриптиз? — спросила, лишь бы не молчать.

Никто не ответил. Да ответа и не требовалось.

Так неопределенно закончился этот стихийный торжественно-тревожный вечер, будто его обрубили.

Убрали хрусталь, скатерти сложили, наливку упрятали в буфет дожидаться не приходящих гостей, пирог отнесли на кухню, чтобы был под рукой. И разошлись по комнатам. Каждый со своими недоговоренными мыслями. Оставили их на предсонные минуты, надеясь перемудрить вечер.

Варвара Алексеевна не стала разбирать постель. Она села в глубокое старинное кресло, не раз усыплявшее ее житейские тревоги. Света не зажгла. На ночном столике нащупала пузырек с валерьянкой. Сосредоточенно, на слух накапала в стопочку лекарства. Подумала пройти на кухню, разбавить водой. Забылась. Валерьянка выдыхалась, наполняя комнату запахом больницы, тревожным запахом недомогания. Стопочка наклонилась в руке, опершейся о колено.

Варвара Алексеевна еще не совсем понимала, что с ней происходит. Она еще сопротивлялась мыслям, которые унесли ее из гостиной на кухню и теперь сюда в комнату. Гнала их прочь, но тщетно. Она боролась с ними в одиночестве и в этом чувствовала свою слабость. Сейчас