Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Ай да парень! Ай да молодец! Голова у него правильно работает, — сказал Чавчавадзе начальнику штаба майору Нечипоренко.

— Молодец-то молодец, Артем Георгиевич. Только одно мне кажется странным, — усмехнулся майор. — Видите ли, просто так, без долгой, упорной тренировки, даже и опытный пилот не рискнул бы лезть под мост, а тем более писать восьмерки. Черенков же молодой, у нас всего второй месяц.

— Так вы, Николай Николаевич, думаете, он подобные эксперименты не в первый раз проделывает? Сколько раз он летал у нас в город за почтой?

— Если туда и обратно считать, больше сорока… Срок для тренировок вполне достаточный, — перелистав документацию, доложил Нечипоренко.

Полковник походил по комнате, посмотрел в окно и, чему-то улыбнувшись, сказал:

— И ведь ни разу не доложил! Непорядок. Конечно, сбитый «мессершмитт» — это хорошо, летчик из него выйдет добрый. Но, я думаю, дисциплину сержанту Черенкову придется подтянуть.

Когда нагруженный почтой «У-2» появился над аэродромом, большие карманные часы Егорыча показывали без четверти три. Посмеявшись в усы, техник против обыкновения замахал руками и закричал заходящему на посадку Черенкову:

— Молодец, Андрюша! Дал фрицу, будет знать наших! — хотя наверняка знал, что за шумом мотора летчик его не услышит.

— Как дела, Егорыч?.. — начал было выпрыгнувший из кабины Андрей, сбрасывая сжимавшую его кожанку. Но техник, не дав ему опомниться, схватил обеими руками сержанта за голову и крепко расцеловал.

— Молодец, Андрей Михайлыч! Уважил ты меня, машину не опозорил! Сейчас, брат, тебя ребята качать будут!

Андрей оглянулся. Со всех сторон к самолету бежали летчики.

— А разве… — начал опять Черенков, но на этот раз сказать ему не дал откуда-то появившийся полковник Чавчавадзе.

— Старший сержант Черенков! — вроде бы грозно сказал он Андрею.

— Я, товарищ полковник! — вытянулся по стойке «смирно» Черенков.

— За нарушение дисциплины в воздухе объявляю строгий выговор и отстраняю от полетов на «У-2»!

— Есть, — упавшим голосом проговорил Андрей.

— За проявленную находчивость и смелость разрешаю перевод на штурмовик «Ил-2» и представляю к первому офицерскому званию «младший лейтенант».

— Служу Советскому Союзу, товарищ полковник! — широко улыбаясь, радостно выкрикнул Черенков.

— Вольно, — тоже улыбнувшись, сказал полковник Чавчавадзе. — Дай-ка и я тебя поцелую, ас!

Черенкова обступили, кто-то крикнул «качать его!», и, весело смеясь, сержанта стали подбрасывать. Но даже подбрасываемый в воздух, Андрей Черенков неотрывно смотрел в одну точку: там, на краю летного поля, стояли пять новеньких, сверкающих зеленой защитной краской штурмовиков «Ил-2».

Анатолий Стерликов

КАМЫШОВЫЕ СТРАННИКИ

Повесть

Поднимется ли тростник без влаги?

                Растет ли камыш без воды?

Еще он в свежести своей не срезан,

             а прежде всякой травы засыхает.

Из литературных памятников Древнего Мира

1. «КАВКАС»

Он уже третьи сутки сидит на кошме один-одинешенек. Он сидит на полу землянки, этот маленький мальчик Сеня. А землянка та — в чаще песчаной, она затеряна среди гряд Муюнкума. И во все стороны от жилища никаких признаков человека. Пустыня, пустыня, пустыня…

Иногда вдалеке, где горы холмов песчаных сливаются в одну синюю волнистую линию, замаячит всадник или спутник. А присмотришься — куст жузгуна или одинокая, скрюченная в три погибели саксаулина.

Мальчик не плачет. Потому что он долго плакал и больше не может плакать. У малыша есть родители и братья. Но теперь они далеко. Собственно говоря, этим мальчиком был я.

* * *

Отец мой, чуйский рыбак и охотник, с войны пришел чуть живой.

— Через порог не мог переступить. Если б не щучья печенка, мне бы тебя, Егор, не поднять, — слышал я слова матери. — Плохо, оказывается, на войне вас кормили. А ведь мы много рыбы сдавали на войну…

— На передовой добрый харч был, — возражал тот. — Кроме своей порции еще ели и за побитых. А в госпитале — негусто… Да и за дорогу отощал…

Первое время отец не то что ружье — ложку не мог держать в руках. Она у него дрожала, и уха зря расплескивалась. А семья жила как прежде: мать с братьями моими старшими ходила на узеки[4], что за барханами, долбила пешней лед и ставила гнилые сетки.

Отец же в это время думал про зверя, рыскающего по тугаям Чу и саксаульникам Муюнкума. И он исподволь готовился к предстоящей охоте: сидя на кошме, набивал зарядами патроны.

А я тут же играл негодными, раздутыми гильзами или наблюдал за приготовлениями к охоте. Признаться, мне и самому хотелось участвовать в этом деле — наполнять мерки маслянисто блестевшей дробью и вгонять яркие, красивые капсюли в золотистую гильзу. Но отец грозил всякий раз шомполом, когда я пытался подобраться к разложенным на кошме боеприпасам.

В январе отец и братка Витя перепоясались патронташами и на лошадях охотничьей фактории поскакали в глубь Муюнкума. Еще раньше, на арбе-двуколке, которую дал сосед-чабан Кужумурат, мать уехала. Ее увезли с язвой желудка в Гуляевку — русское село, где больница. И теперь я не знаю, что с нею. Умерла ли она, или ей просто не на чем вернуться домой.

А братка Володя три дня назад ушел на зимовье к тому же дедушке Кужумурату, чтобы выпросить у него пшеницы. Он хочет перемолоть зерно на ручной мельнице-диирмене, сварить из муки баланду, пышек испечь.

Кужумурат — добрый человек. Так считает отец.

— А почему он добрый? — спросил я, услышав новое для меня слово.

— Потому что умный, свет видел. В Мекку ходил, — отвечал отец, дымя и воняя ядовитой махоркой и морщась от боли в плече, изуродованном на войне немецкой пулей. Отец делил людей на тех, кто видел свет, и на тех, кто не видел света. Одних он уважал больше других. Хотя сам, если б не война, пожалуй, дальше Гуляевки нигде бы и не был. Многие русские-казахстанцы даже и в России не были за всю свою жизнь. Особенно первопоселенцы и потомки семиреченских казаков.

— Что такое Мекка? — допытывался я.

— Это город такой, где никогда не бывает зимы. Фрукты там растут прямо на улицах. Хошь рви, хошь любуйся.

Разумеется, я ничего не понял. Потому что фруктов и в глаза не видел. И в разговорах они не упоминались. Взрослые обычно говорили о войне, об охоте и рыбалке. О хлебе еще много говорили. Чем меньше хлеба, тем больше о нем говорят. И я знал, что бывает хлеб как солнце, ко бывает и как чугун. Что бывает мягкий как пух хлеб,