Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

волчьи шкуры. Правда, тут тоже надо быть начеку. Охотничьи псы лютее чабанских. Свернувшись клубками у теплой трубы, они спят сторожко, готовые в любой момент сорваться в погоню. Псы покорны человеку, они равнодушно смотрят на коз и овец. Но как они ненавидят дикого зверя!

Волку иногда снилось, что собаки учуяли его и продираются к нему сквозь прутняк жузгуновый, жесткий и упругий, как проволока. Волку всегда снилось что-нибудь такое, и у него шерсть вставала дыбом на загривке. Он вскакивал и соображал, не изменилось ли направление ветра. Хуже всего, если ветер подует с бархана на зимовье.

Бог ведает, чем только кормились овчарки! Волк видел, что они грызли различные предметы, обращавшиеся в тлен и прах: кости, куски кож, добытые с кочевий, высушенные ветрами и омытые дождями. В те годы человек почти не кормил своих четвероногих друзей. И волка удивляла псовая верность.

Но вот уже много дней вокруг землянки пустынно, как в глубине Муюнкума. Собак нигде не видно. Хищник осмелел, приблизился к жилищу и даже заглянул в него. Из сугробов там и сям торчали мослы. Волк старый-престарый, он отощал и не прочь теперь поглодать и мослы.

Измученный голодом зверь боязливо преследовал маленького человечка, в руках которого не было черной блестящей палки, рыгающей огнем и причиняющей боль страшную и от которой несло смрадом псины и пороховой гари.

* * *

Заметив волка, я остановился и принялся его подзывать:

— Султан! Султан!

Я только что хныкал, воображая, что волки напали на братку Володю. Меня часто стращали волками. Это для того, чтобы я играл в чаше возле землянки и не бродил бы по барханам, где можно легко потеряться. Волки мне казались страшилищами вроде верблюдов и быков. Я и предположить, не мог, что настоящие волки с виду не страшнее наших овчарок.

Словом, увидев голодного хищника, а значит и самого опасного! — я посчитал его за рядового пса охотничьей своры. Бывали случаи, когда некоторые трусоватые псы дезертировали из охотничьей своры. Этот, наверно, тоже — Султан, он тощ и худ, как бродячая дворняжка, и шерсть на нем клочьями свалялась. Мне его очень жалко, и я его зазываю в землянку.

Я сделал шаг, но Султан отпрыгнул в сторону, забежал за куст жузгуна. Я шагнул, но он злобно оскалился, показывая мне свои волчьи клыки.

* * *

Зверя пугали запахи, которые сопровождали каждое движение человечка. Ветер доносил запахи псины и гари пороховой. Зверь был стреляный и пуганый и всегда придерживался правила: подул ветер смерти — беги в саксаульники безлюдные, в тугаи непролазные.

Но голод страшнее ветра смерти.

* * *

Братка Володя вынужден был пережидать у Кужумурата. Из-за сильного внезапного бурана он задержался на целых два дня. И теперь со всех ног спешил к своему зимовью.

В дырявые сапоги набивался снег. Приходилось то и дело разуваться и выколачивать обувь о саксауловый посох. Братка уж готов был бросить сапоги и бежать босиком. Все равно дырявые. Потому что на уме у него было только одно: как там Сеня в нетопленой землянке, И стыд его томил: он сыт, а малый братишка на зимовье голодный кукует. У Кужумурата братка Володя хорошо подкрепился — ел мясо и пил чай с толстыми казахскими лепешками. С баландой разве сравнишь? И он спешил, как мог. Последние километры где шел, а где и бежал.

Спустившись с бархана, он остановился пораженный. У него даже ноги отнялись: у входа в землянку чернели следы, большие волчьи и маленькие человечьи.

Выхватив из-за голенища нож, он бросился к двери.

Почувствовав, что кто-то вошел, я поднял голову и вылез из-под стеганого одеяла. А братка погладил меня по головке и достал из мешка заячью ногу. Но прежде чем дать ее мне, он аккуратно обобрал все пшеничные зернышки и высыпал их себе в рот. Я съел ногу, обглодал косточку и пожалел, что она такая маленькая. На самом дела это была нормальная заячья нога.

Я тут же крепко заснул, но не выпуская руки братки, который лежал рядом на кошме. Он мне потом рассказывал, что я все время бормотал какое-то слово. Наклонившись, услышал:

— Кавкас…

2. КАМЫШОВЫЕ СТРАННИКИ

Зеленые валы камышовых зарослей шумят меж двух пустынь: Бетпак-Далы и Муюнкума. Необозрима чуйская пойма, камыш да вода. Камыш да вода. Хляби необъятные.

В самом сердце поймы, по одному из ее узеков, медленно плывет душегубка — лодка-плоскодонка. В ней двое: отец и я, четырехлетний мальчишка. Повзрослевший, но мало прибавившийся в росте и весе за эти два послевоенных года.

Почти бесшумно движение лодки. Молчаливы странники. И лишь только заросли вдоль протоки полны движения, скрытого от глаз человека. Отовсюду доносится свист, писк, шорох, стон, скрежет.

Короткую, но показавшуюся мне долгой зиму я, как обычно, просидел в землянке, что в Муюнкуме. А весной собирал желтые тюльпаны и жестяной косой косил сено для черепах. Только два дня назад мы приехали с матерью на становище, оборудованное отцом на одном из крохотных островков-аралов чуйской поймы.

В прошлом году я тоже провел лето на становище и даже в одиночку странствовал на душегубке по Верхнему Жуланды-узеку. Вот как это случилось.

Убедившись, что взрослые заняты разделкой рыбы, я по знакомой тропинке двинулся прямо к пристани. Шел не спеша, иногда останавливался, рассматривая ажурные веточки астрагала и солодки — высоких тугайных трав, смыкавшихся надо мной. Идти было приятно, над головой травяной навес, а под ступнями расползается теплый песок, хрустящий, как крахмал. Чистый такой песок, ни одной колючки. Не то что в Муюнкуме, там травы колючие в основном растут.

На пристани влез в кувыркучую душегубку, как раз в ту, на которой отец ездит к дальним ставням. По чистому плесу на ней опасно ездить, а в камышах — в самый раз. Она, как щука, везде пролезет и дорогу себе найдет.

Свесившись с лодки, смотрю в глубину речную.

Из водорослей, натянутых течением, вышел нарядный окунь. Постояв немного, он скользнул под лодку.

Я привык видеть рыбу снулой, когда она совершенно теряет свой наряд. И поэтому с восторгом смотрю на подводную тварь, любуюсь ее панцирем, расцвеченным золотыми и черными полосами. Окунь прогоняет воду сквозь пунцовые жабры, а неподалеку от него, будто лапша в казане, бурлит мелкота — молодь неразумная.

Окунь лениво перевалил с боку на бок и метнулся в самую гущу молоди. И та блескучими стрелами прыснула в стороны, исчезла в подводных джунглях.

От нечего делать я принялся сталкивать лодку, которая и без того чуть