Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Вокруг все пришло в движение: камыши, травянистый берег, тальники. Пристань с другой лодкой и развешанными для просушки сетями пропала, скрылась за прибрежными зарослями. От неожиданности я заревел. Но мой плач в этой камышовой пустыне истинно был гласом вопиющего в пустыне.

Через некоторое время лодка замедлила движение, стала. Причиной тому были водоросли, блинчатые пластины которых на воде лежали столь плотно, что по ним разгуливали кулички. Между зелеными блинцами белели душистые чашечки кувшинок. Я перестал плакать и стал соображать, что неплохо бы нарвать цветов, пока лодка стоит. Я люблю всякие цветы, но в особенности — кувшинки. Из них букеты красивые получаются, и для питья они годятся. Пьешь воду из черпака — тиной разит, пьешь из кувшинки — медом пахнет. И вкуснее и слаще, чем из кружки или черпака.

Мне пришло в голову, что я тоже могу ходить по этому плавучему настилу, как те кулички. Недолго раздумывая, я перенес ногу через низкий борт душегубки. Почувствовав, что нога проваливается, я дернулся и свалился прямо на дно лодки. Опомнившись, заревел пуще прежнего. Но и на этот раз голос мой увяз в камышах, перевитых травами, перемежающихся тальниками.

Вдруг лодку, — верно, по щучьему велению! — понесло дальше.

Под космами камышовых сводов течение столь сильное, что снопы растительности, обрушенные в воду ветрами, сотрясаются, ходуном ходят, словно большие сомы в мотке бредня. Вода тут бурлит, клокочет, всюду образуются калачи и малахаи пены. А местами — так прямо настоящие сугробы. Но именно здесь, на течении, и застряла лодка. Ее прижало к камышу, и она чуть не перевернулась. По малости лет я тогда не ведал опасности.

Я тянусь к «малахаям» и «калачам», подрезаю ладонью дрожащий ком и рассматриваю его. А потом дую на пену. Хлопья белыми мухами летят по тоннелю и оседают на воду. Подхваченные водой, они куда-то пропадают. Еще беру ком пены и сжимаю его руками. И в ладонях не остается ничего, кроме праха растений. Как интересно! Из ничего появляются целые сугробы пены, а дунул — опять же ничего не осталось.

Эти превращения пены вызывали недоумение, и они меня занимали до тех пор, пока не послышался треск камыша. В чащобе, буквально в двух шагах от меня, бродила камышовая курочка. Я даже онемел от восторга. Никогда не видел таких красивых птиц. Забыв обо всем на свете, я не сводил глаз с курочки. Видели бы вы иссиня-черное ее оперение, блестящую каплю киновари на лбу, чулки на длинных ногах в желтых разводах! Что в сравнении с ней куры, пылью пропыленные, и утки домашние, илом перепачканные! Должно быть, такая же Птица-Красотка, которую охотник никогда не может увидеть, но которая своим голосом всегда обещает удачу.

Курочка исчезла в зарослях, а я взял в руки короткое весло и стал отпихиваться от снопов камыша, среди которых застряла лодка. Больших усилий не потребовалось. Лодка качнулась раз-другой и опять понеслась по реке.

Я сидел на скамеечке и держался за края лодки. Над бортом торчала лишь белая, выгоревшая на солнце макушка. Я смотрел на зеленые мокрые бороды тины-нитчатки, свисающие с сучьев тала. Теперь лодка нигде не задерживалась, она ходко шла вниз по реке. Было радостно и жутковато. Макушку иногда задевали лохмы камыша и ветви тальника.

Вдруг заросли начали редеть, тоннель кончился. Лодку вынесло на плес, открытый со всех сторон. По глазам стеганули бесчисленные солнечные зайчики. Я увидел голый берег и желтый конус шалаша — родное становище. Лодка замедлила движение, снова оказалась среди зарослей.

Совершив «кругосветное» путешествие, я снова вернулся к становищу. Это объясняется особым характером узеков, которые очень извилисты. Если смотреть на узек с высоты птичьего полета, то можно обнаружить, что он состоит из петель-излучин. Плывущий по такой излучине может сделать на местности полный крут.

Проплывая мимо становища, я увидел мать у казана. Она как раз варила уху. Мне захотелось есть.

Лодка же хотя и замедлила движение, однако не остановилась. Я испугался, что проплыву мимо становища, что меня утащит вниз, на ямы, где живет страшный Сом-Лака, хвостом сбивающий в воду малых беленьких барашков. Я с надеждой смотрел на берег, но там царило полное спокойствие. Старшие ведь привыкли, что я целый день охочусь в тугайнике или маячу в степи. Они зорко следили только за тем, чтобы я не подходил к узеку. А на пристань они мне даже и не запрещали ходить, Почему-то они считали, что я не знаю дороги к пристани.

Я закричал, и на берегу сразу же все пришло в движение. Побросав широкие ножи для разделки рыбы, братья кинулись к берегу. Братка Володя плюхнулся в воду прямо в одежде. Мать что-то кричала, наверное пыталась меня успокоить.

А я и не плачу, а тоненько и заливисто смеюсь. Мне смешно, что прилипшие водоросли точно змеи шевелятся на одежде братки Володи.

Мать же выговаривает отцу, который как ни в чем не бывало пластает рыбу:

— Ребенок самостоятельный, а ты его до сих пор плавать не научил. Так и до беды недолго.

— Твоя правда, мать. Вот дай немного управиться о рыбой, тогда и Сенькой займусь.

А потом была осень, и была зима. Скучное время года. Сидишь в землянке и не знаешь, когда день кончится.

И вот я снова на рыбалке. Снова путешествую по воде. Только не один, а с отцом.

Мы встали рано утром, когда лиловые тени камышей еще лежали по всему аралу. Отец принялся собирать висевшие на просушке сети, а меня, полусонного, послал вычерпывать из лодки застоявшуюся, вонючую воду.

…Солнце высоко поднялось над зарослями, и уже обволакивает полуденная камышовая духота. А вокруг все то же: камыш да вода. Берега я не вижу. Воды текут не только по руслу узека, но и по всему окружающему пространству. Сотрясаются камышовые леса.

Я поудобнее устроился на сухих сетях, подпер голову ладонями, смотрю вперед. Туда, где сходятся желто-зеленые стены зарослей. Кажется, что там тупик. Но лодка плывет и плывет, а протоке нет конца-края.

— Смотри, сынок, — слышу шепот отца.

Смотрю туда, куда показывает отец, и вижу птицу. Вытянув длинную шею и острый, похожий на шило клюв, она маскируется среди толстых тростинок камыша.

Отец хлопнул шестом по воде, и птица, взмахивая большими крыльями, тяжело летит над протоком.

А за очередным поворотом, на уширении протоки, на нас выставился селезень. Отец оттолкнулся от берега посильнее и замер, как статуя. Отец боится спугнуть селезня, а тот даже не обращает внимания на