Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

* * *

Стоит полуденная азиатская тишина. Ни былка не шевельнется, ни лист не шелохнется. Лишь только доносится стрекотание пунцовокрылого песчаного кузнечика, за которым гоняется Барсик, поглупевший от безделья и духоты. Смотрю на мокрую шерсть своего друга и, конечно же, завидую ему. Он уже успел выкупаться. А тут вот сиди и жди, когда тебя позовут. Еще неизвестно, что скажет сегодня отец.

А тот, как обычно, воткнул широкий рыбацкий нож в разделочную-доску, покрытую тусклой бронзовой сазаньей чешуей, направился к узеку. Отец шагает широко, а я бегу рядом вприпрыжку. Рад, нечего и толковать.

Плюхнувшись в воду, я как-то легко поплыл. Было такое ощущение, будто во мне и веса нет, а сам я как пробка красная. Я то плыву «по-собачьи», то «по-рыбачьи» — взмахивая над собой руками, то есть саженками. Так я плыл до тех пор, пока не почувствовал под собою твердое песчаное дно. Встал, удивленно посмотрел назад. Я переплыл узек!!!

Отец поощряет с середины узека:

— Молодец, Сеня! Полежи на песочке, отдохни.

Вот. Теперь я буду ходить на узек в любое время. Теперь мне и на лодке разрешат переезжать на эту сторону. Вон роща джидовая, совсем рядом, можно за пять минут добежать.

Но я лежу на песке. Ведь опять придется переплывать узек. Вскочил, бросился в воду. Легко поплыл. Но где-то на середине узека почувствовал, что руки отяжелели, Я уже не мог плыть саженками, как отец, а греб только «по-собачьи». Я плыл, выпучив красные, натруженные водой глаза, прикидывая, далеко ли до берега.

Я греб из последних сил, а берег нисколечко не приближался. В довершение ко всему меня сносило течением на широкое место, в Соминую яму. Хотелось кричать, звать на помощь отца. Но я уже приучен не кричать. Крикнешь, хлебнешь воды — все пропало.

И хотя берег не приближался — все равно греб руками и молотил ногами. Надо плыть и плыть, и тогда обязательно доберешься до берега. Если плывешь — то в конце концов неизбежно приплывешь к берегу. Так отец говорит. А он знает, что говорит.

Однажды, во время сильного ветра, он перевернулся на Больших Камкалах и поплыл к берегу. Хотя был в одежде и сапогах. Хотя Большие Камкалы — не узек узкий, а большое-пребольшое озеро, почти море. Такое большое, что человека на том берегу я не видно. Да что там человека — верблюд и то как букашка. Отец же переплыл, хотя был в сапогах. Он мог разрезать ножом холявы сапог и сбросить обувь. Но ему было жалко портить новые резиновые сапоги, и он плыл обутый.

Конечно же, посреди Соминой ямы я не рассуждал насчет сапог. Я просто плыл. Но я и тогда помнил, что отец переплыл Большие Камкалы, и твердо знал, что надо плыть и плыть.

Отец был уже далеко, за поворотом, когда я ухватился за толстые камышовые корневища, похожие на щупальца спрута. Поглядел наверх, а там, из травы, — голова Барсика торчит. Пес звонко лает, приветствует меня с кручи, Мне радостно, и я дразню Барсика, зову его к себе. Я знаю, что он только что выкупался и ему не хочется опять лезть в воду. Он притворно тявкает, повизгивает. Ну, это уж ни к чему заслуженному кабанятнику, ветерану охотничьей своры. Но вот он шумно плюхается в воду и начинает плавать вокруг да около, поглядывая на меня своими умными глазами.

А мне просто радостно. Никогда так не было радостно, как теперь. Теперь, когда я, как и Барсик, как и отец, могу переплыть узек. Даже на таком широком месте, как Соминая яма. И сомов бояться нечего. А чего их бояться: ягнята сами по глупости тонут. И Сом-Лака ни при чем. Ему дай бог лягушку проглотить.

Передохнул, кажется. Цепляясь за камышовые корневища, за камышины, перебираюсь к перекату. Плыть против течения — сил пока не хватает.

Александр Плахов

ДЕРЕВЬЯ СТАРТУЮТ В НЕБО

Документальный рассказ

Машина остановилась у небольшого домика на окраине города. Антипов вышел первым. Жестом пригласил во двор. Калитка была нараспашку. Да мы ее сперва и не заметили, как и саму изгородь, настолько «условную», сквозящую, что деревья и кустарники вокруг дома воспринимались естественной принадлежностью лесного островка. Мы и вошли с таким чувством, будто ступили на диковинный остров… Терпковатый хвойный запах, струящийся от нескольких елей, придавал здешней атмосфере особенную чистоту. На фоне покачивающих гривами ив светилась береза. Здесь оказались и абрикосы, и яблони, и жасмин, и малина, даже туя… И всюду — цветы. Они стояли скученными группками у самого дома и в глубине, создавая южный огненный орнамент, незамкнутый, незавершенный, несимметричный и тем еще более притягивающий взгляд…

— Вот это мой сад, — коротко сказал Антипов и надолго замолчал, то ли оценивая наше впечатление, то ли не желая мешать этой нашей встрече с цветущей землей.

После хлипкой зимы и затяжной весны живая, язычески первородная красота растений рождала в наших городских душах почти детский восторг и чуть ли не стариковскую умиленность. Хмельной, настоянный на травах и цветочных ароматах воздух раскупоривал все клетки наших легких, мы блаженно улыбались, и Антипов понимающе щурился.

— Да вы не стесняйтесь, пожалуйста, — подбодрил он, прошагав по хрусткой траве в сторону тюльпанов. — Составляйте букеты, какие кому по душе… Смелее. Смелее! Или не любите цветов?

Мы наперебой за восхищались, залопотали, задвигались. А Петр Григорьевич, улыбаясь, протянул женщине, бывшей в нашей группе, стройный, бархатистый тюльпан:

— Собирайте ему товарищей. Вот так. Поуверенней. Не бойтесь — цветам от доброй руки не больно…

Мы уезжали в Ленинград с букетами нарциссов и тюльпанов и с молчаливым чувством влюбленности, какого-то нежного уважения к человеку, о котором еще три дня назад знали только понаслышке.

Дорогой я все вспоминал его фразу «цветам от доброй руки не больно». В голове вертелись спорные, а в чем-то и бесспорные сообщения последних лет о «чувствовании» растений, о сенсационных опытах Клива Бакстера, объявившего, что драцена (растение из семейства лилейных), стоявшая на его окне, буквально прочитала его мысли, скверные, надо сказать, мысли, и в момент, когда он только подумал поднести к листьям пламя зажигалки, послала через датчик на прибор отчаянный импульс; вспоминал я и не такую сенсационную, но не менее потрясающую информацию: ученые Ленинградского агрофизического института построили электрическую схему, которая, посредством датчиков, позволяла, кажется, фасоли либо включать, либо выключать искусственный свет, — как говорится,