Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

и ног. Настали тяжелые ночи с беспощадными снами. Ему снилась мать, Анна Кирилловна, он гладил ее, жалел, снова гладил, уже сквозь сон осознавал, что нечем… Просыпаться было страшно, но еще страшнее — видеть себя…

Шел 1947 год. Антипов вернулся в места, где прошла его юность, откуда он ушел защищать эту землю. Вернулся с твердым намерением-заново овладеть жизнью, готовый к любым испытаниям, но много еще боли и разочарований ожидало его на избранной дороге. Было и меланхолическое безразличие ко всему, и отчаяние… Помогли люди. Особенно мать, которая смогла сколоть с его души скорлупу хандры и пробудить в нем снова желание выстоять, подняться.

Он начал с малого — хотя в его положении малым не было ничто, — стал учиться ходить, изнурял себя протезами до беспамятства, а чуть придя в себя, снова заставлял свое тело идти, идти, идти, выситься над землей. Осенью сам отправился в Тихвин. Началась учеба в том самом техникуме, из которого его вырвала война. Но то, что до войны он делал играючи, теперь приходилось преодолевать с кровью и стоном. Наверное, он выдюжил бы теперь и один. Но и здесь ему помогли люди, товарищи его, особенно Юрий Кошевой, еще довоенный его приятель, благодаря которому Петр Антипов смог учиться на очном отделении техникума: Кошевой многие бытовые заботы взял на себя, и во многом на двоих поделили они тяжесть груза, взваленного на Антипова.

Когда узнаешь в подробностях историю Антипова, понимаешь, что доброта его — не просто природная доброта: к ней приживлены черенки от доброты многих людей. Он это и сам знает. Есть ведь доброта разного масштаба. У одного — только для близких. У другого наоборот — лишь для чужих, случайных людей; это доброта, так сказать одноразового пользования. Кто-то добр только на беглый, поверхностный взгляд. Кто-то может изменить этому своему дару и естеству в трудную для себя минуту. Антипов верен своему чувству во всем. Есть в нем некая широта — не разбросанность, а широта, даже величие — во всех проявлениях, во всех добрых побуждениях. Может быть, это главное из того, что он вобрал в себя во время долгого и одному ему известно сколь тяжелого пути?

Его доброта того масштаба, который охватывает не только группу людей и клочок земли, а всех людей и всю землю. Может быть, это и несколько громко, может быть, и правда, что нельзя абстрактно любить всех, ведь все — это сумма индивидуальностей, и естественнее через конкретных людей ощущать свое родство со всеми остальными… Но в том-то и дело, что доброта и любовь Антипова не абстрактны, хотя и адресованы всем: у него есть лес, который связует для него не только землю с небом, не только настоящее с будущим, но и самое существо Антипова с современниками и грядущими потомками.

Один из ленинградских журналистов, много лет знающий Петра Григорьевича Антипова, часто встречающийся с ним, все хотел сфотографировать его у березы, пораненной осколками: часть осколков молодое в войну дерево смогло вытолкнуть из себя, часть осталась истлевать в глубине ствола, а один железный обломок так и разъедает каждой весной стареющее тело березы, и сочится всякий раз на землю влажная древесная душа… Может быть, снимок этот был бы несколько сентиментален, не в традициях, так сказать, нашего века. Может быть, параллель оказалась бы слишком прямой, лобовой, что ли… Но я увидел в этом несостоявшемся снимке прежде всего силу и человека, и природы, да еще, наверное, готовность человека не просто выстоять самому, но и защитить и спасти ту же березу…

«Газик» мчал нас к Ленинграду. Встреча с Антиповым была позади. Но она длилась еще, длилась… На ладонях моих лежали цветы из его сада. А память все крутила, как на кольце из магнитной пленки, его фразы, мысли, признания…

«…Цветам от доброй руки не больно…» Я разглядывал прожилки на бархатистых лепестках тюльпана, влажную поверхность срезанного стебля — где-то там, внутри светящегося тела цветка, быть может, таилась его душа, жизнь которой дала легкая и добрая рука Антипова… Я вздрогнул от этой мысли, но тут же понял, что лишиться рук вовсе не значит не иметь их, — разве нет их у Антипова, если целый сад смог он поднять над землей, если целые леса шумят над Волховом, леса, которые он в полном праве называть своими?

«…Цветам от доброй руки…» Я взглянул на свои руки. Что источают они? Боль для кого-то или доброту? Попробуй ответь! Но каждому — так или иначе — приходится давать ответ, и тут уж не слукавишь, не обманешь себя: ничего невозможно выдать за доброту, она, как меченый атом, сразу обнаруживается людскими душами. Да, либо она есть, либо нет ее. Так же, как талант…

«Газик» выскочил наконец на ровную трассу. Теперь можно было положить цветы у заднего окна. Дорога убаюкивала, и в такт мерному покачиванию машины в моей памяти перелистывались страницы биографии Петра Григорьевича Антипова… Вот окончен техникум. Вот практика — еще одно жестокое испытание, которое недавний солдат тоже выдержал, исходив на своих протезах не один десяток километров по волховским лесам. Вот учеба во Всесоюзном лесотехническом институте… Вручение Золотой Звезды «за успешное выполнение семилетнего плана»… Это, так сказать, вехи. А между ними — работа, работа, работа. «За короткое время он привел в образцовый порядок леса, расположенные вокруг города Волхова…» — это цитата из рассказа о нем на ВДНХ… В восемь утра он выезжает на работу в лесничество. Целыми днями вышагивает, пробираясь уже без машины к самым глухим участкам. И снова дорога! Толковые, влюбленные в дело работники всегда ему рады, всегда ждут, нерадивые — побаиваются и молчаливо уважают… Работа. Работа. А дома его всегда ждали три Анны — мать, Анна Кирилловна, жена, Анна Тимофеевна, инженер-экономист Волховского алюминиевого завода, и Аня, его дочь. И конечно, сын…

Дорога убаюкивает меня вконец. Последнее, что я вижу, проваливаясь в дремоту, — высокий летний лес, весь в зеленых, солнечных веснушках. Среди деревьев появляется вдруг Антипов, наклоняется над крошечной елкой, что-то нашептывает ей, и она вдруг начинает плавно расти над землей, подниматься, словно космический корабль в первые секунды запуска, и вот уже ее верхушка высоко-высоко сливается с синевой солнечного неба. Но это мне уже снится.

Александр Новиков

ИНЖЕНЕР КАСОГИН

Рассказ

Касогин чествовал себя с утра неважно. Вставать каждый день в половине седьмого, чтобы поспевать на работу к восьми пятнадцати было все-таки тяжело. Хотя работал он в таком режиме уже почти десять лет, привычка все не вырабатывалась, он хронически недосыпал. Касогин причислял