Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Откуда ни возьмись, появилась бригадирша. Еще с дороги она принялась кричать и кричала так, что Касогин удивился: интенсивность звука, издаваемого ею, была не меньше шестидесяти пяти децибел, но разобрать что-нибудь в этом потоке звуков не удавалось. Когда бригадирша приблизилась, стало ясно: она недовольна тем, что присылают всяких бездельников, дармоедов, которые у нее уже вот где. И работают они медленно, и наряд она им не закроет, вот они поездят у нее, пока сто центнеров с га не выдадут. Она прошагала к касогинским ящикам, поворошила сверху.

— А где кормовая?

— Так вот она и есть.

— Вы что, из меня ваньку строите?! — взвилась бригадирша. — Хороший редис — на корм? Всё — в магазин! Сейчас перебрать. Вот эта вся хорошая, — она вынула несколько длинных узловатых корней. — А эта, — она показала уже совсем гнилую, — на корм. И, не умолкая, пошла к другим ящикам. — Тоже грамотные, институты пооканчивали, а редис перебрать не могут, зажрались там в городе и всё тянут и тянут…

Касогин был человек выдержанный, но такое махровое хамство вывело его из себя. Он встал, взял длинный волокнистый корнеплод, на ходу очистил его и догнал по-прежнему звучащую на самых высоких нотах бригадиршу.

— Я прошу вас попробовать этот хороший редис и сказать, можно ли его есть.

Она обернулась, уставилась на него светлыми на загорелом лице глазками. Он только теперь заметил, что лицо в мелких морщинках и лет ей, верно, около сорока.

— Что?!

— Попробуйте, я говорю…

Она поколебалась, потом решительно взяла редис и впилась в него зубами. Корнеплод не поддался, она попыталась откусить пониже, оторвала, наконец, горький кусок, но разжевать не сумела, выплюнула и разозлилась еще больше:

— Ты что здесь дурочку валяешь? Думаешь, ученый, так и оскорблять можно? Я не погляжу, что ты ученый, я на завод напишу. У меня план, а тут бездельники не работают, еще изгаляются!..

Касогин хотел еще что-то возразить, но Лина Кравчук и табельщица Таня оттащили его:

— Оставь, не связывайся. Еще в самом деле напишет — доказывай потом, что не верблюд.

— Тьфу на нее, редиска она — вот кто!..

Касогин омрачился, снова сел к куче. Настроение было испорчено.

* * *

Марина по привычке быстро шла по серой глинистой дороге, глядя вперед, но ничего не видя, поглощенная своими мыслями. Зря она набросилась на заводских: редис, конечно, нынче неважный уродился: в начале мая, едва посеяли, жара ударила, с поливкой замешкались — насос изломался, — а Мастакову и дела мало. Мишке своему говорила-говорила, а он в то время после майских не просыхал. Да и «Московский парниковый» она больше не будет сеять, возьмет «Нет подобных» или «Полукрасный-полубелый».

Ничего, переживут, утешала она себя, переживут, брань на вороту не виснет. Что до редиса, то на тёрочке потереть можно. В крайнем случае поболе в магазине возьмут и выберут что надо… Им жрать, снова поднялась в ней злость, а у меня план: не выполнишь — в получку недосчитаешься. А детям в школу обратно форму и обувку и другое что. На Мишку надежды мало… У них-то, небось, все есть. Она прикусила губу, нахмурилась. Воображение нарисовало ей богатую городскую семью, не какую-то определенную, а вообще — богатую, очень богатую, у которой все есть: они едут разнаряженные в пух и прах на своей машине, а дома — цветной телевизор, белая кухня, горячая вода, газ не из баллонов, ковры… Дети на музыку ходят… А сами-то в своих институтах в белых рубашечках посиживают. Тыщи огребают… Еще в нос редиской тычут…

От обиды и негодования слезы брызнули у нее из глаз. Она сошла с дороги, повалилась под вербу и в голос заревела, благо никто не видит — не слышит. Горько было на сердце за нескладную свою жизнь, за пьяницу-мужа, за первенца своего — Митрия, который тоже зашибать начал, за вечное это ковыряние в земле, как и мать ее, как и бабка. Всю-то жизнь, всю-то жизнь старалась она вырваться из этой петли, и все напрасно… Но ничего-ничего, она понемногу остывала, всё ж таки она уедет в город. Деньжата будут: дом продаст тыщ за семь, а там еще овцы, два хряка — на кооператив хватит, да и на книжке уже две тысячи шестьсот двадцать лежат. У нее была своя, отдельная от мужа книжка. Митрий в армию уйдет, авось перевоспитают… Ладно, поживем еще не хуже других. Она вздохнула уже совсем легко. Встала, перевязала платок и, успокоенная, пошла прямо через турнепс в сторону центральной усадьбы.

Она перешагивала через гряды и, улыбаясь, представляла себе прекрасное свое будущее: в большой комнате городской квартиры она поставит заграничную полированную стенку с металлическими планочками, на лакированный пол бросит ковер три на четыре, а один — за пятьсот семьдесят — повесит здесь же на стену, другой — за триста девяносто — в комнату к детям… На окнах будут голубые плюшевые портьеры и занавеси из цветного немецкого тюля. А на кухне — белая польская кухня с посудомойкой…

— Как они там работают? — окликнул ее Мастаков.

От неожиданности она вздрогнула.

— Работают, — не глядя на него, ответила бригадирша Марина Рогатова.

* * *

Касогин сильно обиделся на бригадиршу: какое она имеет право кричать на него? Он честно и хорошо работал на поле, убирал чисто, разбраковывал правильно. Это любому понятно… Вот еще одно свидетельство несовершенства этого мира: добродетель наказуется — порок торжествует. И странное явление, на него Касогин все чаще обращал внимание: с победами женской эмансипации агрессивность, грубость, резкость делались все больше свойственны женщинам. Эту бригадиршу еще можно понять: турнепс, морковь, заезжие помощники… обрыдло ей все, но ведь и городские, образованные тоже…

Понять — значит простить. У Касогина была добрая душа, и к концу дня он успокоился — и простил. Но при этом все же проявил последовательность и продолжал сортировать, как считал нужным.

Перед посадкой в автобус у ящиков с отборной касогинской редиской собрались сотрудницы с полиэтиленовыми мешками и сумками. Касогин возмутился. Но ему и рта не дали раскрыть:

— Что? Мы работали и взять себе не можем?

— Совхозные небось тоннами гребут.

— Вам не надо — не берите, а нам нужно!

Касогин махнул рукой и отступил.

Наряд им, конечно, закрыли, голосистая бригадирша больше на их поле не появлялась, но на душе было все-таки неспокойно.

Как же так, вдумывался он, ведь всем лучше, если соберут хороший урожай той же редиски, например, всем лучше, если в магазин поступит полноценный продукт. Но вот, поди ж ты, оказывается, своим честным трудом он срывает план поставок этой хмурой бригадирше, а значит —