Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Марина как-то осела, закрыла рот и, глядя в пол, глухо спросила:

— Сколько на завтра даешь?

— С завода двадцать человек получишь, но чтоб у меня на базу отгрузила не меньше ста центнеров с га!

Марина повернулась и, прилипая каждым шагом к недавно выкрашенному полу, вышла.

Директор малость поостыл. Конечно, ему было б жаль потерять сразу двоих работников: Михаил Рогатов хоть временами и запивал, но так-то мужик справный и машину содержит в порядке. И ведь не удержать, коли надумают: дом-то у них не совхозный — свой. Мастаков постучал кулаком в стену за собой и крикнул к себе главбуха:

— Ты, Николай Семенович, закрой этой дуре Рогатовой в июне, чтоб побольше вышло.

Главбух покачал желтой лысой головой, что-то буркнул и вышел. Мастаков потер седеющие виски, вынул из ящика синюю общую тетрадку, в которую записывал приходящие ему в голову хорошие идеи — для памяти и дальнейшего обмозгования. Он выбрал из стоящего на столе дареного трехцветного прибора зеленую ручку и записал очередное предложение:

«Для повышения ответственности за выращиваемый урожай необходимо закрепить за каждым заводом или даже цехом свою определенную делянку, на которой бы горожане сперва сеяли, потом пололи и прореживали, а потом снимали урожай и сами сдавали его совхозу. И если сдадут мало, пусть пеняют на себя. Нужно бить рублем!»

* * *

Касогин по натуре своей был бродяга. Прежде, когда он мог свободнее распоряжаться временем, он обошел и объездил чуть не пол-России. Теперь же оставался лишь отпуск да субботы с воскресеньями, и то их приходилось отдавать семейным делам. Им часто овладевало, выражаясь слогом великого поэта, «беспокойство, охота к перемене мест». Даже такое недалекое путешествие, как поездка в совхоз, в какой-то мере утоляло эту охоту.

Он устроился в заводском автобусе на своем любимом месте — слева на последнем сиденье — и отключился от остальной публики: болтающей, напевающей, шелестящей обертками завтраков и свежими газетами. И автобус помчал его по утреннему городу.

Касогин схватывал пролетающие за окнами куски чужой жизни и примерял их к себе…

Каково бы жилось ему в этой квартире с лоджиями? Много света, отдельная комнатушка для работы, где бы он мог сидеть хоть до утра, не мешая своей лампой домочадцам. В лоджию можно выставить Нинкин ве́лик…

А мог бы он, как этот верзила в белых штанах, сидеть за рулем собственного автомобиля и поплевывать в окошко, не выпуская изо рта сигареты, не иначе — «Филип-Морис»? Нет, такого плебейского тщеславия Касогин был начисто лишен. В отличие от большинства мужчин он не мечтал о собственных «Жигулях», и вовсе не потому, что не имел денег. Он был убежден, что транспорт должен быть сугубо общественным, коллективным средством передвижения. Он отвел взгляд от автомобиля и его владельца…

А будет ли он когда-нибудь таким же внушительным, уверенным в себе и в почтении окружающих, как этот полнеющий гражданин в шляпе, чем-то похожий на директора завода Нечипорова? Судя по тому, как ему удавалась до сих пор его карьера, — никогда. На мгновение Касогин омрачился: жена Рая в чем-то, пожалуй, права…

Надо же, какая симпатичная женщина!..

Слева от дороги мелькнула ажурная решетка, а на ней — объемными позолоченными литерами название города. Бетонные подножия знака укрыты кустами кизильника. Касогин много раз пересекал эту границу, но только сейчас он задумался: а почему, собственно, знак поставили именно здесь, а не на соседней такой же лужайке, или вот — у километрового столба, если уж граница задается в целых километрах от почтамта?

Живая жизнь точных границ не знает, а разум человеческий все пытается уловить живое течение жизни, накинув на нее сетку, расчертив ее клетками классификаций, систем, подразделений. Может быть, великие систематики Линней, Ламарк, Турнефор имели перед собой ложную цель и естественная система растений и животных — фикция? В природе все плавно взаимно превращается… Хотя вот ведь. Периодическая система Менделеева; правда, к концу ее — тоже размывание периодичности…

А в тех домишках — он обернулся туда, где проходила эта невидимая граница, — горожане живут или сельские жители? А сам он, Касогин, кто? Да, он, его отец, мать живут в городе, но дед с бабкой как жили, так до смерти не покинули свою деревню. И сейчас он, Касогин, едет из города работать на поле и поедет еще и еще. С другой стороны, вон навстречу идет рейсовый автобус, битком набитый жителями, не попавшими в черту города, они едут на свои заводы и фабрики, в город. Кто же они все и он в том числе?

А ведь это и есть, обрадовался он, стирание границ между городом и деревней! Он вспомнил свое недавнее выступление на экономическом семинаре в отделе и пожалел, что эта хорошая мысль не пришла тогда ему в голову…

Он оставил размышления о границах на другое время и начал на ходу определять растения: ледвенец, чихотная трава, сныть, василек фригийский, а там — ого, уже вербейник зацветает!..

Он мог бы ехать так хоть целый день, но, как известно, все хорошее быстро кончается. Автобус развернулся и затормозил на асфальтовой площадке у двухэтажного, серого кирпича здания.

Касогин, как человек опытный, не стал выпрыгивать из автобуса вслед за другими, он знал, что «старшой» отправился выписывать наряд и сейчас вернется. От его хватки зависит, когда они возвратятся сегодня домой. Во всяком случае, было еще минут двадцать для прекрасного ничегонеделания, и Касогин предался ему.

Сотрудники растянулись на полкилометра и нога за ногу плелись по разбитой, в глубоких лужах, глинистой дороге среди нескончаемых полей капусты, моркови, турнепса, Касогин шел среди первых и раздражался на бредущих сзади за их лень.

Наконец дошли до своего поля, достали ножи, перчатки. Касогин выдергивал редис, стараясь браться поближе к корню: черешки были ломкие. С утра физическая работа была в охотку, и он скоро насыпал три кучи — три бурта — и присел к женщинам обрезать и сортировать. Почти все уже хрустели редиской и сетовали, что не взяли, как всегда, соли. Касогин тоже выбрал себе покруглее, очистил и отведал сочной, горьковатой, хрупкой плоти.

— Строителей Хеопса тоже кормили редисом, луком и чесноком — и результат налицо, — сообщил он.

Женщины засмеялись. Он поискал еще съедобную редиску среди неровных, волокнистых, вероятно прихваченных жарою. Что ж, такую и будут продавать в овощных магазинах ему, или его жене, или вот этим женщинам?

Женщины его поддержали. Решили сортировать так, чтобы в магазин попадала только ровненькая, хорошая, а на корм — длинная, корявая. Касогин перетаскивал полные ящики: кондицию — в одну сторону,