Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

птичек кажется, что нам тут делать нечего. А ты не хочешь мне десяток-другой подсобников на строительство прислать? Есть, говоришь, что будем? А еду на чем возить будем, подумал? Самосвалы тебе подавай!.. Двадцать человек на десять дней — и разговор весь!

Нечипоров покраснел, кровь ударила ему в голову. Он швырнул трубку, посидел немного. Потом достал пробирочку с валидолом, откинулся на спинку кресла и несколько минут безучастно глядел в окно, ожидая, пока успокоится сердце.

Он был уверен: Мастаков сейчас уже соединился с областным начальством и капает на него. Дать, конечно, придется сполна, может быть и больше. Но сегодня, по крайней мере, он высказался от души.

* * *

Когда Касогин вернулся на рабочее место, конструкторско-технологический отдел — КТО — бурлил. Ведущий инженер Савин кричал, брызгая слюней:

— Что за дела! Когда это кончится? Сегодня дают срочнейшее задание на проектирование, а завтра весь отдел в село отправляют! Как отчет, так у них находятся слова людей жучить, а как трудовую повинность от них отвести, так все слова пропадают…

Раскрылась дверь, все кинулись по своим местам, в комнате появился начальник отдела Крестовский. Он окинул всех строгим взглядом свысока и прошествовал к столу ведущего инженера Савина:

— Виталий Николаевич, я жду списки отъезжающих в совхоз…

— Они готовы, Андрей Маркович, — услужливо привстал со стула ведущий.

Касогина всегда приводила в изумление эта способность Савина в мгновение ока переориентироваться на 180 градусов. Но что до Касогина, вылазке в совхоз он был даже очень рад. Работа в КТО хоть и не была вовсе противна ему, но все же приносила мало удовлетворения. Эти бесконечные планы-графики, калькуляции, технологические карты. Одни и те же люди с одними и теми же реакциями, эмоциями и сентенциями… Впрочем, свою работу Касогин выполнял хорошо, даже творчески, как часто отмечал Крестовский и даже ставил его в пример другим. Но творчество — Касогин отчетливо сознавал это — состояло лишь в том, что ему было скучно прямо переносить готовые схемы и формулировки из одной разработки в другую, как это делали прочие сотрудники. Он легко замечал технические недочеты прежних разработок, несуразицы и ошибки в документации — логические, стилистические и орфографические — и прилежно исправлял их.

Кроме того, он умел и любил читать реферативные журналы, каждую неделю просматривал в библиотеке новые поступления литературы, в том числе иностранной. Помимо специальных сведений он находил там еще немало занятного. И порой, увлекшись сочинением инструкции, он ловил себя на том, что ему доставляет удовольствие сам процесс сочинения строгих технических формулировок, построения системы разделов, пунктов, подпунктов, их нумерации и перекрестных ссылок. Завершение очередной инструкции наполняло его тайной радостью, и он только что не подмигивал своему детищу.

Выполняя такую будничную работу, он мог одновременно размышлять о смысле затруднительной английской фразы или рифмовать стихотворную строфу.

Словом, часы на работе летели незаметно. Неприятно было только то, что к концу дня все тело, особенно ноги, затекали, и их приходилось долго разминать. И вдобавок он чувствовал, что начинает полнеть. Гиподинамия, видимо, все же не вздор.

Во всем отделе, наверное, один Касогин радовался возможности поразмяться на свежем воздухе. А план-график и инструкция от него не уйдут: в крайнем случае, напишет как-нибудь ночью.

В список Савина он попал вторым, первым был сам «старшой». За безотказность, за его готовность ехать хоть в совхоз, хоть в командировку, идти в рейд дружины или на уборку листьев Касогина особенно ценили в отделе. Он даже попросил Савина записать его еще и на четверг, тот, конечно, с восторгом поддержал этот почин, только с согласия Касогина фиктивно вписал фамилию обремененного недугами Алексея Кузьмича, чтобы к нему не придирались. Сосед от души поблагодарил Касогина, даже назвал его благороднейшим человеком в отделе.

Жена, правда, поворчит, думал Касогин, но ведь на то она и жена…

Нет, жаловаться на нее Касогин не мог. Рая считала его талантливым, но несобранным человеком и относилась спокойно, даже снисходительно к его странностям и причудам; их, впрочем, было немного. В общем, Касогин был непритязателен, всегда спокоен и отзывчив. Он умел находить удовольствие и в домашних делах: размышляя о своем, стоял в очередях в магазинах, мыл посуду, чинил утюг, стирал. Так что Рая даже гордилась своим мужем, хотя, и раздражалась порой его наивностью в житейских вопросах.

Дочка Нина заканчивала восьмой класс, училась неплохо и особых хлопот родителям пока не доставляла. Отец и дочь выработали шутливый, непринужденный тон общения, и мать иногда выговаривала отцу, что он идет на поводу у дочери. Он действительно охотно ей помогал, даже писал сочинения, решал трудные задачки, если она его очень просила. Нина, однако, знала меру и даже сейчас, в пору экзаменов, не злоупотребляла его помощью, делала все сама…

Конечно, Рая поворчит: вечно, мол, на тебе выезжают, постоять за себя не умеешь…

Касогин на нее не обижался: у других мыслителей (он улыбнулся, вспомнив Сократа) жены были еще энергичнее.

* * *

У Петра Мастакова не было в запасе такого утешения, как примеры сварливости древнегреческих жен. Ему приходилось испытывать на себе сварливость современных и — увы! — мириться с ней.

Перед его столом размахивала руками и заходилась визгом на всю усадьбу бригадир овощеводов Марина Рогатова. Собственно, имя ее было Мария, но она требовала, чтобы ее называли Мариной. Марья, Маша, Маня — казалось ей неблагородно, а вот Марина…

По долгому опыту работы с ней — лет уж, почитай, с десяток — он знал: пока у нее не кончится завод, остановить ее невозможно. Поэтому он сидел, перебирал бумаги и спокойно, даже как-то грустно поглядывал и слушал, как разоряется эта худая, небольшого росточка баба, — и откуда только силы берутся? А разговор был все тот же на протяжении всех десяти лет: он, директор Мастаков, руководить не умеет — зачем так мало дает ей людей? Пусть бы сам шел убирать редис и морковь. Ивановой вон, своей орденоносице, все валит и валит, а Марина, мол, и так обойдется. Нет, шалишь! В креслах, за бумажками спина не болит. За что он срезал им по десятке в тот месяц? Как план отгрузки, так давай-давай. Жене своей говори, а их не трожь… Уедет она, Марина, с мужем, трактористом, в райцентр жить, — надоело, к чертям собачьим. Понасажали тут пней на ровном месте…

Это было уже слишком. Петр Мастаков грохнул тяжелой ладонью по столу, так что толстый сборник сельхознормативов подпрыгнул, а ручки и карандаши попадали на пол.

— Заткнись! — заорал он, багровея. — Распустила хайло! Помене болтай, поболе дело делай! Уезжай; ежели совесть с маслом съела.