Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Антошка невесть от чего заплакал, стал подниматься с земли, но почему-то не смог. Только на корточки встал, будто какая-то сила держала его. Не понимая, почему ноги не слушаются, малыш заревел во всю мочь.

Валерка опередил отца. Ухватив племянника за бока, стал заботливо опорожнять карманы.

— Ну, батя, хоть и с наградой ты, а воспитатель из тебя керзовый! Гляди-ко, сколько всякой дряни насовал! Во — ляльки-игрушки!

Карасев только теперь понял, что внук не мог подняться из-за железок, оттянувших ему карманы.

— Во-во, так бы и ползал всю жизнь возле трактора! — продолжал Валерка, зацепив отца за живое. — И не поднялся бы! Железки — они, брат, гнут! Не дают попу поднять!

— Ага! — сказал Карасев, — Тебя железки не гнут? Ты уже поднялся?

— Выходит, что поднялся! — ответил Валерка басисто через Антошкин рев, утишая племянника.

Так забавны они были: серьезный взъерошенный Валерка и плачущий на его руках красногубый малыш, что Карасев не сдержался, улыбнулся. Хотел было сказать: «А тебя-то кто поднял с земли? Поставил на ноги? А теперь вон ты навострился куда подальше. За сестрой Варькой, что умотала в Ленинград. Что там, булки в городском саду на деревьях растут? А не от этой легкой жизни Антошку пришлось забрать в деревню? Ага?»

Но вместо этого Карасев почти заискивающе произнес:

— Может, передумаешь ехать-то? Вон щука пошла! Еще больше, чем в прошлом годе. Я ж тебе и сапоги рыбацкие починил. Думал, ловить будем… Мать бы нам рыбы нажарила… До осени остался бы… Да и куды ехать? Ага…

Валерка поставил успокоившегося племянника на землю, удерживая за ворот, чтобы тот опять не шлепнулся, деловито поправил сбившиеся байковые штанишки, искоса взглянул в окно. Мать, отодвинув занавеску, махала рукой, звала обедать, Мария Андреевна еще не знала, что Валерка решил уехать не откладывая, завтра… Но Карасев заметил, что лицо у нее жалкое, будто она уже простилась с сыном.

— Куды ехать? — переспросил Валерка, как бы размышляя. — А куды все… Вон я шел из конторы не напрямую, а деревнями, дай, думаю, последний раз погляжу на свои родные места… Когда еще увижу… Прошел Пенье, Хомутово, потом Яблонево. Пусто, батя, кругом, собаки и те не брешут. Что же мне, до конца жизни среди пустых деревень ходить да позаброшенную землю пахать вместе с тобой? Так что попрощался я с родными местами… Нечего мне здесь делать… Я еще молодой!

Карасев взглянул на сына. Лицо у Валерки стало злое и некрасивое. Неужто это родная кровь говорит Антонину Петровичу такое? И как язык повернулся!

Валерка ответа не стал ждать, хлопнул дверью. Да и нужны ли ему теперь отцовские увещевания? Будто намыленный готов бежать из отцовского дома.

Карасев привычно постоял на порожке, посмотрел, как отогревается земля и снег садится, усыхает прямо на глазах. Оттаявшие бугры казались черными лупами. И сквозь них кто-то древний и мудрый глядел на Карасева и хотел подсказать слова, каких ему не хватило в споре с сыном… «Во как совпало!» — Карасев вспомнил вдруг о бумажке, которую сунул ему Валерка. В бумажке значилось, что он, Антонин Петрович Карасев, приглашается на торжественное собрание сельских тружеников для вручения ему ордена Трудового Красного Знамени по Указу Президиума Верховного Совета СССР.

Конечно, Карасев знал об Указе. Радио об этом трубило. Директор недели две назад говорил, чтоб готовился ехать в областной центр.

— Видишь, какая поддержка Нечерноземью от государства пошла! — сказал тогда директор Карасеву, который приехал разживиться запчастями. — Мы теперь горы свернем, мост через реку построим, чтобы к нам удобрения и новая техника валом шли…

Но глядел руководитель хозяйства задумчиво, словно никак не мог поверить, что его механизатора так высоко отметили. А мост через реку был, конечно, мечтой… Хорошо бы хоть один раз завезти удобрений вдоволь. Посмотреть, что будет. Да и техника…

Когда Карасев-старший вошел в избу, Валерка с Антошкой уже хлебали щи расписными деревянными ложками. Эти ложки Валерка от нечего делать вырезал сам, когда-то Карасев научил его этому ремеслу. Мария Андреевна вытерла чистым полотенцем и положила на стол самую большую ложку, смастеренную Валеркой для отца. Ели молча. Мать суетливо подвигала к сыну тарелки с розовым салом и крепкими огурцами, будто хотела накормить его на всю неуютную городскую жизнь. Чтобы разрядить обстановку, отец попросил добавки и сказал Валерке:

— Разве ж тебе такие щи в городе нальют? Ага?

Щи были наваристые. Со свежей бараниной, истолченной картошкой, забеленные густой сметаной. Такие щи умели готовить только мать да Варька.

— Похлебаем с Варькиным мужем-лимитчиком тех же щей в городе! — ответил Валерка, косо взглянув на отца.

— Городские-то пожиже будут! — гнул свое Антонин Петрович.

— Придется в карманы налить густых! — пробасил сын.

Где только научился так разговаривать! Но все же Антонин Петрович сказал откровенно-примирительно, переходя на другое:

— Что за алимитщик? Он что ж, алименты плотит?

— Что ты, что ты! — ввязалась в разговор Мария Андреевна. — Это говорят про того, у кого прописка короткая в городе, А Варькин — алименты не плотит, хоть и второй он у нее…

— Короткая прописка — лимит, — объяснил Валерка. — Понял? Варька наша и муж ее — лимитчики. И я тоже стану лимитчиком. Эх ты, батя… Темный ты человек!

Карасев только вздохнул. Навыдумывают в городах разного. И существуют по-выдуманному. И это вместо того, чтобы жить в родных деревнях по-человечески, как отцы и деды. Побросали свои дома, позарились на городские квартиры… Надо же, как все повернулось. Никто и не думал, что такое может случиться. И Карасев, опять вздохнув, погладил Антошку по голове, будто он был последней надеждой в пошатнувшемся мире, где его дочь живет по какой-то короткой прописке, а его сын завтра уходит из родного дома.

Когда поели картошки с мясом, приступили к чаю. Мария Андреевна принесла трехлитровую банку с малиновым вареньем. Варенье горело в стеклянной посуде, источая алый свет прошлогоднего лета, когда и мать, и отец, и Валерка мирно собирали лесную ягоду на первой тамушке[7], за картофельным полем. Варенья наварили прорву. Кому только есть?

— Гляди-тко, что нашла в сундуке, где банки стояли! — сказала мать, положив на стол какую-то тряпочку. Она развернула ее. И блеснул кружочек. — Фронтовая медаль моя. Сбереглась. Так что не один ты награжденный!

— Ишь ты! — удивился Карасев, вглядываясь в знакомый горбоносый профиль; вчеканенный в медаль. — В сундуке, говоришь? Может быть, там и мои завалялись? Ага?

Антошка, обрадовавшись новой игрушке, стиснул розовыми пальчиками медаль. Валерка едва успел прочесть: «За оборону Ленинграда!»

— Это мне за