Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

было бы слишком, не красота, а красивость нас встретила бы… Позже, много позже узнали мы, что это именно его яблоня. А он встретил нас как такой же путник, который тоже случайно набрел на эту поляну… Мы грызли антоновку, удивлялись и восхищались, и лишь потом я понял причину, омолодившую глаза старика. Нет, не бегством от беды были эти его садоводческие бдения — он поднимал деревья для всех нас, пускай случайных прохожих, пускай в такой глуши. И он не памятник себе при жизни воздвигал, а радость после себя оставлял другим, которые придут к его деревьям обязательно… Обязательно придут.

Таких встреч в памяти каждого из нас немало накопилось, и вот, думая о Петре Григорьевиче Антипове, я невольно сопоставляю его образ с десятками других образов, и мне хорошо оттого, что я их ощущаю рядом с собой, и хочется в чем-то быть похожим на них, хотя бы в чем-то…

— А какое дерево вы больше всего любите, Петр Григорьевич?

— Любимое дерево? — Антипов рассмеялся. — Да все любимые. Но все-таки самое хорошее дерево в лесу, на мой взгляд, — липа. Вот когда города озеленяют тополями, говорят, мол, хорошее дерево, много углекислоты поглощает — это правильно, но я считаю, что это «липовое» озеленение. Надо липу сажать — пахучая, не подмерзает, красивая…

— А много вы в жизни посадили деревьев?

Кто-то из нас задал этот вопрос и тут же потупился. И все мы поняли почему… Вопрос был вполне бестактным по отношению к человеку, жестоко искалеченному войной… Как посадишь дерево, не имея рук? И мало того — не имея ног?

Мы напряженно замолчали, оправдывая вопрос тем, что в течение всей нашей встречи, всей поездки Петр Григорьевич был настолько прост, естествен, подвижен и деятелен, что никто и не замечал последствий того давнего фронтового ранения…

Он, без сомнения, заметил наше неловкое топтание, опущенные глаза, но ответил легко, непринужденно:

— Когда я пришел сюда работать сразу после войны, высаживали по десять гектаров молоди, а теперь — больше ста гектаров в год. Так что у меня сейчас больше тысячи гектаров на счету.

Так и сказал: «У меня…» Им посажено! Сказал это по полному праву человека, защищавшего этот край, этот лес, а теперь передающего любовь свою, жизнь свою этим стройным деревьям, которым суждено вот так же кивать вознесшимися над землею кронами и правнукам, и праправнукам нашим, по праву человека, преодолевшего самые жестокие обстоятельства, самую жестокую боль, какую можно встретить в жизни, поднявшегося над ними, — а это оказалось куда труднее, чем ростку подняться над землей, — чтобы овладеть любимой работой, чтобы доказать возможность невозможного, чтобы снова любить, чтобы учить деревья стартовать в небо. Когда я вчитываюсь в трагические и героические строки биографии Петра Григорьевича Антипова, я догадываюсь, откуда он черпал силы для того, чтобы не просто выстоять, выжить, но и жить, работать наравне со всеми, без поблажек. Конечно, прежде всего — из этой былинной земли, которую он с детства хотел возделывать и богатства которой хотел умножить, вслед за дедом, который был лесником, вслед за отцом, работавшим объездчиком…

Петр Антипов окончил второй курс Тихвинского лесного техникума, когда началась война. Петр, как и многие его товарищи, рвался на фронт, но его, в числе других призывников, направили учиться. Курсант училища радиоспециалистов. Стрелок-радист танкового полка. Блокадный Ленинград. Подмосковье. Ржевское направление. Брянское… Сталинградский фронт. Белорусский… И снова — защита ленинградской земли. Карелия. Польша… За этим пунктирным перечислением — неполные четыре года, в которые вполне вместились бы несколько жизней. Да так оно и было. Время спрессовалось до почти физической сверхплотности. Каждая минута, каждый миг таили в себе и смерть, и подвиг, и боль, и упоение победой. Четыре раза за это время горел танк, в экипаже которого был Антипов. Рядом гибли его товарищи. Рядом в огненное крошево рассыпалась броня и над одичавшими, сожженными, истоптанными полями дымились факелы «тридцатьчетверок». Война до времени щадила Антипова, и он, словно осознавая эту отсрочку, дрался яростно и самоотверженно. Ордена Красного Знамени, Красной Звезды, Славы III степени светились на его груди. И жгли его сердце письма матери, из которых он узнал о гибели своих братьев Владимира и Федора…

15 января 1945 года в бою на польской реке Нарев от нескольких прямых попаданий вспыхнула боевая машина Антипова. Любая ситуация, повторяясь, может родить привычку, но в этот раз ситуация оказалась чрезвычайной: погиб весь экипаж, кроме Петра. Едкая гарь резанула глаза, забила легкие… Отшвырнув опустевший пулеметный диск, Антипов выпрыгнул из ставшего недвижной мишенью танка, и тут же автоматная очередь срубила его. Плотный огонь прижал раненого танкиста к земле. Пытаясь укрыться от него, Антипов поднялся с хриплым выдохом, словно выталкивая из себя всю боль, рванулся к какому-то блиндажу и рухнул в его узкий, тесный проход. Уже падая, понял, куда он угодил: блиндаж кишел фашистами. Было что-то тараканье в той поспешности, с которой гитлеровцы заметались и кинулись с прикладами на Антипова. На мгновение потеряв сознание от удара в голову, Антипов оказался под сапогами врагов. Очнувшись, он увидел еще несколько огненных вспышек — в него, уже вмятого в темную, сырую землю, один из фашистов разряжал парабеллум. В памяти остался еще разрыв гранаты. Когда это было? Тогда же? Или уже к вечеру, когда он, все-таки вырвавшись из цепкой смертной черноты, попытался выбраться наверх?

Пять дней темная яма не отпускала его. Пять дней он открывал глаза и слепо, почти бессознательно шарил руками по тесному периметру ловушки. И снова в глазах мелкими разрывами вспыхивала боль, и он застыло прикипал к липкому от сырости и от крови дну. И вот сперва зашелестел, зазвенел, а потом оглушительно пронесся над ним бой. Каким-то седьмым, десятым, двадцатым чувством Антипов понял, что рядом — свои. Попытался подать голос. Из горла вырвался немой хрип. Напружинив все нутро, он позвал, как мог. Сверху донеслось:

— Кто здесь?

— Раненый танкист, — неслышно выдохнул Антипов, но уже и без его отклика бойцы поняли, кто ждет их помощи. Его поднимали на руках, высвобождая из могильного плена, но свет не принес ему облегчения.

Два с лишним года поджидала, подкарауливала его смерть у госпитальных дверей. Десятки недель и месяцев, минута за минутой, час за часом Антипов вместе с врачами старался уйти как можно дальше от того липкого, смертного кошмара в блиндаже на реке Нарев, но боль не отпускала, расползалась по всему телу, ожидая крика, запекалась раскаленным металлом в молодом еще, сопротивляющемся человеке… Он страстно хотел жить. Но чтобы выжить, нужно было лишиться рук. Чтобы жить — пришлось лишиться