Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

На берегу я долго кашлял, отплевывался. Меня даже тошнило. В воду я больше не захотел идти.

* * *

Над рыбацким становищем, над головой, — яркое солнце. Оно палит так, что рыжая степь дымится. А небо всегда синее-синее, как цветочки на бухарских пиалах! — выгорело, пожелтело. Собирая кизяк, я вспоминаю кокуйский арык с золотистым песчаным дном и теплой, чуть журчащей водой. Мне захотелось искупаться. Но этот ужасный перекат! Там пропало такое замечательное ружье…

И все же я опять иду к узеку вместе с отцом. Отец не стал меня уговаривать. Он разогнался и сиганул с обрыва в яму. В ту самую, где, говорят, живет страшный Сом-Лака. Он ласточкой пролетел над глинистым береговым уступом и глубоко ушел под воду. Сверху видно его шоколадно-коричневое тело, странно сократившееся в размерах.

Отец долго не двигался там, под водой. Наверное, показалось, что не двигался. И что долго, показалось. Возможно, он и на самом деле лег на дно и замер там на полминуты, наслаждаясь прохладой придонных струй. Среди рыбаков отец лучше всех ныряет. Не ради развлечения, конечно, а чтобы, например, освободить от цепких лапищ коряг мотню невода. А то, бывает, нырнет, и его нет. На берегу уже все начинают беспокоиться, а он вдруг вынырнет с сазаном в руках. Сазан — рыба ушлая, всегда прячется под кручу, когда яму тралят бреднем. Приходится выгонять его оттуда, выцарапывать руками.

Отец отфыркался и стал поддразнивать меня:

— Ай водичка, прямо шелк! Плыви ко мне, Сеня!

Однако он сам подплывает ко мне и подает мне ракушку величиной с ладонь. Жемчужное нутро ее сверкает и переливается.

— На перекате лучше есть. Хочешь посмотреть?

И мы плывем. То есть я молочу руками и ногами, а отец идет рядом, поддерживает меня снизу своей сильной рукой. На середине, там, где ему уже «по щеки», он останов вился. Я набрал воздуху и опустил голову в воду, чтобы хорошенько рассмотреть лежащие на дне сокровища.

Не ракушки, не камни самоцветные увидел я, а яркие полосы и пятна: зеленые и оранжевые, голубые и черные, пятна, серебром и золотом отсвечивающие. Они дрожали, переливались. Лишь музыка могла бы передать всю эту игру красок. Я опять набираю воздуху и снова рассматриваю камни и ракушки.

Отец сказал, что он еще достанет мне камешков и ракушек, но хотел бы, чтобы я поскорее научился плавать и, нырять за теми камешками.

* * *

Собирая кизяк, я поминутно смотрю на солнце. Кажется, что оно уже высоко, а меня почему-то не зовут. Был бы мешок полный, на стан можно было бы прийти пораньше. Но как придешь, если в мешке две тонюсенькие «лепехи». Доходного языка не сваришь, не то что котел ухи. А вернешься с пустым мешком — братья засмеют. Им только дай повод. Все время приходится быть начеку — чуть что, на смех поднимают. И мать выговаривать будет, что плохо ей помогаю. Вот я и хожу по степи. Буду ходить до тех пор, пока сами не позовут. Наконец-то!

— Сеня-а-а! Идем купаться.

Последние слова отец произносит негромко. Их могла услышать разве что мать, возившаяся у казана. Но я понял, в чем дело, и бегу по земле, сухой и растрескавшейся, словно бы выложенной калеными глиняными плитками.

В воду входим каждый сам по себе. Отец идет рядом, чуть ниже по течению, чтобы в случае чего меня перехватить. Я молочу руками, буцкаю ногами, стараюсь без помощи отца одолеть перекат. Но почти на самой середине глотнул воды, захлебнулся.

На берегу кашляю, отплевываюсь. Отец говорит хмуро:

— Погляди на «талаки» свои. Сейчас они как шелк. Но скоро пожелтеют, распушатся. Скоро вода станет холодной. Ты должен научиться плавать, пока «талаки» не распушились.

Напоминаю читателям, что слова «талаки» нет ни в одном словаре. Позапрошлой весной я был совсем маленьким и не знал, что метелки — цветы камыша. И тогда придумал «талаки».

…Скорее бы мне научиться плавать! Тогда бы мне разрешили гонять лодку на ту сторону. Например, если надо привезти кизяка. На нашем берегу его уже мало осталось, На той стороне вообще интереснее. Там даже есть джидовая роща, не то что на нашей стороне: три чахлых кустика тамариска. И дичи не стало. Всех зайцев и стрепетов Барсик поразгонял. Бегает как заполошный. А там вон сколько дичи. Вороны тучами летают. Гнезд на джидинах не сосчитать. И фазанов в той пуще немало. Звонко «цугукают» по утрам.

Неужели я не успею научиться плавать до того, как метелки распушатся, пожелтеют? Собирая кизяк, все время поглядываю на гривы камышовые. Как не желтеют — конечно желтеют! И пушатся, иные что тебе хвосты лисьи. Значит, отец запретит купанье…

А на той стороне, в серебристой роще, играют стаи ворон и пронзительно вскрикивают фазаны.

…Отец, обремененный рыбацкими хлопотами и заботами, — теперь я так думаю, — наверное, не скоро бы заметил созревание камыша. Но тогда я как приговора ждал запрета.

* * *

Целых три дня мы не ходили купаться. Отец с братками даже на обед не приезжал. Они пробивали в камышах новые просеки и переставляли сетки и вентеря на новые места. Потому что вода упала и на старых ставнях рыба плохо идет. Только сегодня к обеду закончили бить просеки. Работы совсем мало. Когда рыба не идет, то кизяку мало расходуется и солить нечего. Сижу под лопасиком и перебираю ракушки и камешки в корзинке, за которыми отец нырял на дно узека. Мне кажется, что самые красивые на дне остались. Это потому, что отец не любит нырять с открытыми глазами. Он и сазанов на ощупь из-под круч выцарапывает. Научусь плавать — буду нырять только с открытыми глазами.

Сегодня утром отец сказал, чтобы я собирался в гости к дедушке Кужумурату. Вот и перебираю свои сокровища. Надо что-то выбрать для Амана и Рустема — Кужумуратовым внукам. Отец повезет дедушке Кужумурату свежих сазанов, а я повезу ракушки и камни. А как же, разве можно на джайляу[6] ехать без подарка? Завтра после обеда запрягут в бричку быка, и мы поедем. Представляю, как обрадуются Аман с Рустемом. Мы, конечно, будем дружить. А я их позову к нам на становище. Отец пообещал уговорить дедушку Кужумурата, чтобы он отпустил с нами Амана и Рустема.

Эх! А я и плавать не успел научиться! А то бы показал, как плаваю.