Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Я хорошо запомнил тот день, когда мы переправлялись на правый берег узека. И черные воронки запомнил, и зловещее клокотание воды. И как уплывало мое ружье вместе с соломой. Прекрасное ружье, из сосны, с полым стволом и упругим железным замком. Мне его за трех больших сазанов сделал гуляевский кузнец Ахмет-кожа.

* * *

Страшновато на этом бормочущем переезде. Не могу забыть, как погружалась в быстрину телега. Но помалкиваю. Вдруг отец передумает. И тогда жди следующего года. Если что отец откладывает, то надолго. А я так люблю купаться!

На Кокуй-урочище, где наше зимовье охотничье, я из воды не выходил. Целыми днями плескался в арыке, который был проложен, наверное, еще во времена хорезмского царства. Арык не глубокий, на дне золотистые песчинки поблескивают. Вода, попадающая сюда из холодных чуйских узеков, становится теплой. Барахтаться в такой воде одно удовольствие.

Нынче меня не оставили на Кокуе, взяли на становище. Сказали, что я должен помогать старшим. Дескать, большой уже, скоро в школу, годика через два. И вот я хожу за кизяком или рыбу солить помогаю.

Если же управлюсь быстро с делами, то меня отпускают поиграть. И тогда я по набитым извилистым тропинкам катаю звонкопевучие обручи. Или же беру лук и открываю охоту. Больше всего я люблю охоту. Лук мне вместо пропавшего ружья братка Володя смастерил. Он же и стрел наделал — из тонких камышовых тростинок. Стрелы почти как настоящие: наконечники железные, острые, как шило. Они летят далеко-далеко. Иногда пустишь стрелу и не найдешь. Правда, стрела никогда не летит прямо. Она почему-то виляет. Но это ничего. Если я выпустил стрелу в бегущего зайца, то он убитым считается. Словом, без дичи на стан я не возвращаюсь. Прихожу и рассказываю: столько-то зайцев и столько-то ворон. И они верят. У меня нет привычки сочинять. Я всегда выпускаю стрелу только в цель. Взлетит из-под ног фазан, роняя перья, как жар горящие, — стреляю. Выскочит с треском и шумом заяц из тамариска — стреляю. А чтобы просто так прыскать по сторонам стрелами — нет, этого баловства за мной не водится. Братки ведь тоже не станут из ружья палить почем зря. Они охотятся только осенью и зимой, когда сезон.

Старшие с интересом расспрашивают про охоту, похваливают. Советуют, как лучше подкрадываться к зайцу, подсказывают удачливые места.

Но тут, видимо, надо сделать пояснения. События, о которых я рассказываю, происходили в те времена, когда воду среднеазиатских рек еще не разбирали на орошение, и они, эти реки, свободно разливались по лессовым и песчаным равнинам, образуя многочисленные озера и узеки. Прибрежные тугайные заросли и камышовые заломы трещали, проламываемые зверьем, а над водами в несметном количестве носились птицы. Многие русские-казахстанцы в те годы занимались исключительно промыслом: охотой и рыбалкой. И нет в том ничего удивительного, если родители поощряли «охотничьи» игры. Охота и рыбалка — подходящие для мужчины занятия.

Однако большую часть времени я не охотился, а помогал старшим. Насобираешь в мешок коровьих «лепех», высушенных солнцем, выбеленных ветрами и дождями, — тащишь их на становище, к очагу. А потом опять идешь за кизяком. Топки ведь много надо: в казане то еда варится, то рыбий жир вытапливается. В очаге почти целый день огонь горит.

Солить рыбу легче, чем собирать кизяк. За кизяком приходится в степь ходить, приходится целый день торчать на солнце. Недаром же у меня макушка, как прошлогодний кизяк, стала белой, выгорела. А тут тебе бросают язей и сазанов, распластанных по хребтине, а ты знай посыпай их солью. Это гораздо легче, чем кизяк собирать. Сиди себе в тенечке да набивай в жабры соль.

Однако я смерть как не люблю солить рыбу. Нет ничего хуже. Лучше уж целый день по степи ходить не евши, только бы не возвращаться к ненавистной куче соли. Хотя в испепеленной солнцем степи тоже не мед.

За спиной мешок с кизяком, через плечо лук, на боку тряпичный колчан, набитый стрелами. Нацепил на себя всяких причиндалов, как тот Робинзон Крузо, что жил на необитаемом острове. Колючие травы до крови царапают ноги. Но мне в степи больше нравится. Тут нежно пахнет кермек, тут всегда почти все лето цветет запашистый пенно-розовый тамариск. Всегда что-то неожиданное встретишь. То гриб сухой попадется, размером с тарелку суповую. То увидишь выползок змеиный, серебристый, шелестящий на ветвях тамариска. Еще Барсик шныряет по кустам, нет-нет да кого-нибудь выгонит. То зайца-толая, то стрепета белокрылого. А то и фазана, красивого, как Жар-Птица. Нет, все же лучше ходить по степи, чем сидеть под лопасиком[5] возле кучи соли.

Все ничего. Вот только придешь на стан с кизяком, а искупаться и негде. Не Барсику — мне. Мать строго-настрого предупредила: «К узеку — ни шагу!»

Это после того, как я сходил на пристань и без позволения старших забрался в лодку. Да еще потом посуду в узек покидал зачем-то, голова садовая. Видите ли, захотелось посмотреть, как она плавает…

Я очень обрадовался, когда отец объявил о своем решении. Страшновато, конечно, но я и виду не показываю. Ведь если научусь плавать, то мне разрешат бултыхаться в узеке. Особенно вечером хорошо — вода теплая-теплая, как в арыке кокуйском после обеда. Так бы и сидел всю ночь в узеке.

…Отец взял камешек и сказал мне: «Смотри, как собака плавает». А Барсику приказал, бросив камень:

— Тащи!

Пес глухо гавкнул и плюхнулся в воду. Барсик плавает туда-сюда, повизгивает от волнения. Он ведь не может вернуться к хозяину ни с чем. Барсик — самый умный пес в охотничьей своре. И самый храбрый. Проведешь рукой по телу — одни шрамы. Места нет живого. Меня он тоже слушается. Скажу: «Ляг тут!», а сам пойду дальше. Будет лежать, пока не вернусь. Я его оставляю там, где «лепех» много найду. Чтобы не забывать место, пока на стан ходишь разгружаться.

А теперь вот Барсик показывает мне, как надо плавать. Пес плавает туда-сюда, якобы ищет брошенный камень, и я вижу, как он гребет передними лапами. Завидую ему!

— И ты делай так же: руками греби к себе. Только ногами не забывай бултыхаться.

Отец вошел в воду и показал, как надо плыть «по-собачьи». Он плавает, и брызги летят в стороны и как бомбы обрушиваются на синеньких стрекозок, примостившихся на камышинах. Но стрекозки увертываются от капель. Одна из них, наверное чересчур смелая, угнездилась на голову отца. Увидев это, я рассмеялся и чуть меньше стал бояться переката.

Отец поддерживает меня своей широкой и