Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

и бывает твердый как камень. Знал, что бывает настоящий хлеб, и бывает хлеб-эрзац. Конечно, только из разговоров я все это знал. А вот насчет фруктов я ничего не знал, хотя жили мы на юге Казахстана.

На всякий случай сказал тогда отцу:

— Ему хорошо-о-о…

— Нет, Кужумурату плохо, — возразил он, затягиваясь цигаркой и насыщая себя никотином, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, которая объявилась перед бураном. — У него сынка Естена убили. Шальной пулей. Из «пэтээра» стрелял не хуже нас, охотников. Хотя и чабан был, а танки немецкие жег без промедления.

Что такое шальная пуля — тоже не знаю. Я ведь видел только обыкновенные, охотничьи. Те, что братья рубили из кусков свинца и обкатывали на диирмене. Свинцовые окатыши потом запечатывали войлочными пыжами. В каждую гильзу вкладывали по одному окатышу.

Отец и Естен до войны немного дружили. И воевали они — так уж вышло — в одном взводе. Теперь бы Естен был джигитом отца. Другом, значит, задушевным, для которого не жалко зарезать и последнюю овцу.

Дедушка Кужумурат заезжает к нам, когда пасет рядом с нами свою отару. Привяжет лошадь за корневище жузгуна, сядет по-восточному на кошме и молча слушает. Лишь теребит острую серебристую бородку, загнутую к горлу. Иногда по его морщинистому лицу скатывается слезина. Морщины у рта столь глубоки, что слезы по ним текут, как воды по сухому руслу арыка или узека. Я не знаю, о чем отец рассказывает Кужумурату. Они ведь говорят по-казахски. Наверное, про войну, коль слезы.

…Хотя бы дедушка Кужумурат пришел! Но не идет. Ни родителей нет, ни братки Володи. Никого. Мне так скучно, что и есть ничего не хочется. Уже второй день не беру ложку в руки. Это очень плохо, когда делать совсем нечего.

Были бы овчарки, я б катался на них верхом. Было бы на дворе тепло, я б запрягал в арбу черепах. У меня хорошая арба, прямо как настоящая! Оси железные, колеса — кругляши тополевые, кузовок решетчатый. Все честь по чести. Запрягай да поезжай. Дедушка Кужумурат подарил.

Но нет наших овчарок — где-то в песках гоняются за кабанами. Нет и черепах. Как зарылись летом в песок, так и не просыпались, еще. Дрыхнут без задних ног. Сони.

Мне так скучно, что даже слезы на глаза наворачиваются. Но вместо того чтобы бесполезно плакать, рассматриваю газеты, деревянными клинышками приколотые к земляным стенам жилища.

Сквозь осколок стекла, вделанный под самой крышей, на некоторое время проникает луч солнца. И теперь можно хорошенько рассмотреть, что изображено на газетах. На одной из картинок воровато шагает аксакал с большой торбой за плечами. Бородка у него — точь-в-точь как у Кужумурата: острая, загнутая к горлу. Мне его штаны нравятся — много звезд и полосок. Таких штанов я никогда не видел.

Отец объяснил, что это никакой не аксакал, а жулик и разбойник. Он награбил много золота и сделал страшную атомную бомбу, от которой не только свинец, но и песок может расплавиться и как вода потечь. А зовут разбойника Янки.

Еще нравится буква «к», повторяющаяся в одном из слов. Однажды я спросил у матери:

— Что это такое?

Занятая латанием одежды, она взглянула на буквы, по которым я водил пальцем, и сказала: «Кавкас». Хотя, конечно, написано было: «Кавказ».

«Кавкас» теперь закрыт стеблями трав, которые свисают по стенам там и сям. Они попротыкали газеты и растут не вверх, а вниз. Лишь концы их загибаются.

В жилище мало света попадает, поэтому они почти без листьев. Одно название что трава. Длинные стебли их напоминают змей или огромных червей, которые с каждым днем становятся все длиннее. Так что в конце концов бледно-зеленые пучки совсем закрыли «Кавкас». Газетные полосы пожелтели, высохли, вздулись и стали похожи на коржи, из которых мать готовила вкусную лапшу. Но это было так давно!

Я взял деревянную ложку с обкусанными краями и почернелым изображением цветка, когда-то яркого, как подсолнух, и направился за печку, где стоял казан с баландой. Став на колени, черпаю хлебово ложкой.

Слово «баланда» в наше время стало нарицательным и утратило свой первоначальный смысл. Ныне баландой называют плохо приготовленное первое. А в трудные голодные времена баланда спасала людей от полного истощения. Баланда — мука, замешанная на воде.

Но и баланду мне не дали как следует похлебать. Только подошел к котлу, как тут же притащились кутята. Повизгивая от радости, они взбираются передними лапами на край казана, на меня лезут. Кутята лижут лицо, вышибают из рук ложку. Они совсем не голодны, у них ведь тоже есть хлебово, полное корыто. Им просто хочется шалить и резвиться. Рассердившись, я бью ложкой в бугристые лбы. Но удары мои слишком слабы, они лишь раззадоривают шалунов.

Вдруг мне показалось, что кто-то в оконце заглянул. Бросив ложку, поднимаюсь по глиняным ступенькам. Кто там приехал?

На дворе хорошо. Вчера выл ветер, сыпались мокрые комья снега. Но теперь играет солнце, тепло. Ручейки талой воды на склоне бархана тут и там прорезывают извилистые руслица с бочажками и перекатами. Что тебе узеки.

Неделю назад на одном из ручейков братка Володя поставил деревянное колесико и сказал, что это водяная мельница. Колесико крутилось то медленно, то быстро, и мокрые лопаточки запускали мне в глаза крошечных зайчиков.

Теперь нет братки Володи. Может, его волки съели, раз его так давно нет. Я захныкал было, но тут увидел красивые камышинки, скучившиеся в самой низине межбарханья. Теплый ветер раскачивал тростинки, и обледенелые метелки чуть-чуть позванивали, тренькали. Я еще не знал, что это метелки, и назвал их «талаки». Я тогда часто придумывал названия, если что-то не знал.

Нагнул тростинки, пытаюсь отломить «талаки». Но тут у меня ничего не получилось. «Талаки» очень крепко сидят. Я принялся бегать по проталинам. Было приятно ощущать ногами упругий, мокрый песок, от которого немели подошвы.

Набегавшись вволю, рассматриваю отпечатки ног.

* * *

Следы рассматривал также, прокладываясь и принюхиваясь, зверь хищный. Это был тот самый волк, который в землянку заглядывал.

Стоял конец февраля, и песчанки, к великому горю волка, спали в своих тщательно заделанных норах. А зайцы-толаи уже ему не под силу были. Он был слишком стар, чтобы гоняться за зайцами.

Неподалеку стояла овечья кошара. Но, как говорится, видит око, да зуб неймет. Овец бдительно охраняли чабаны и собаки. Стоит овчарке в своем «секрете» зарычать, как тут же выходит старик с ружьем.

Терзаемый голодом, он вынужден обретаться в пределах охотничьего зимовья. Промысловиков хищники волки не интересуют, так как на фактории не принимают