Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

— Эх, нет ружья, — шепчет отец.

Это хорошо, что нет ружья. От выстрелов у меня уши закладывает. Да такую красивую птицу просто жалко убивать. По малости лет я еще не знал, что именно вот такие прекрасные селезни превращаются в дичь — в мертвых, покрытых темными пятнами крови птиц. Не знал также, что отец, чтивший неписаные охотничьи законы, не стал бы стрелять в утку летом.

И снова камыш, бульканье воды, шуршание и шелест камыша. Иногда доносятся звуки скрипучие:

«К-р-р-ра! Кр-р-р-ра!!»

Возможно, кто-то кого-то предупреждает об опасности. И как бы в ответ на этот скрипучий голос доносится утробное мычание.

— Пап, а как в воде коровы живут?

— Это не коровы, это бугай кричит, невеликая такая птичка.

Лишь на некоторое время воцаряется тишина. Затем доносится жалобное овечье блеянье.

— Ой, пап, может, Зорька тонет, — всполошился я, вспомнив белую овцу, которую украдкой от всех кормил пышками.

— Нет, Сеня, это тоже птаха невзрачная кричит. Голос у нее такой жалостливый. Птица-Погиб называется. Говорят, рыбакам она сулит несчастье… Она в этих местах все время обретается. — Отец молча несколько раз сильно и удачно отталкивается от берега (а дна шест не достает) и добавляет: — Все говорят: к несчастью, а рыбы много дают эти узеки…

Пойма живет своей, скрытой и непостижимой для людей жизнью. Совсем не так сейчас в Муюнкуме, где зимовье.

Цветы иссохли, превратились в гремящие коробочки, рассыпались в прах, и их растащили жадные муравьи. Сочные злаковые травы порыжели, скрутились в жесткие спирали. Горячий ветер обмолотил дикие злаки и развеял их зерна. Черепахи же, для которых я косил травы и которых запрягал в игрушечную арбу, зарылись глубоко в песок, замуровали себя до следующей весны. Они ведь не выносят жары. Даже ящерки-агамы не сидят теперь, как обычно, на ветвях жузгуна, не кивают путникам головками. Они тоже попрятались куда-то. Летом нет жизни в Муюнкуме.

На меня капает с шеста вода, и на мокрую рубашку садится всякий гнус. Но я стараюсь не обращать внимания на оводов и комаров. Оком и ухом стремлюсь постичь жизнь поймы.

Вот шумит камыш. Как чуден, как таинствен его шелест. Он то усиливается, то ослабевает до едва различимого шороха. Доносится трепетание тростинок, колеблемых струями, да печальное комариное разноголосье.

Он всегда шумит, этот камыш. О чем он шумит?

Если б я понял древний речитатив камыша, то узнал бы много интересного и страшного. Узнал бы о схватке диких кабанов-секачей с тиграми. О гибели тигров в совершенно недавние времена.

О многом мог бы рассказать камыш. Древние народы считали камыш разглашателем тайн. Именно камыш разнес по свету, что у царя Мидаса ослиные уши. Но теперь его язык загадочен и непонятен. Ныне камыш правильнее назвать хранителем тайн.

— Я знаю, почему ветер бывает, — делаю открытие, глядя на тростник. — Камыши шатаются, и получается ветер.

…Отец прочищает резаком просеку, ставит сетки. Я тоже даром времени не теряю. Обрываю листья камыша, широкие и острые, как лезвия рыбацких ножей, и загибаю их концы, как братка Володя учил. Получаются лодчонки, похожие на душегубки. Изготовив несколько лодочек, я их опускаю на воду. Но прежде зачерпываю внутрь немного воды. Капли дрожат, блестят как ртуть, перекатываются по зеленому ворсу листа. Опущенные на воду и подхваченные течением, они тут же исчезают в зеленой тьме камышового леса. Что ж, можно еще наделать.

До смерти люблю все, что плавает. Я обнаружил, что плавают не только лодки и поплавки, но также и утварь кухонная. Известно, железо тонет — ножи, топоры, обручи. Даже деревянная бричка тонет, так как она всякими железяками окована. А вот посуда плавает! Из-за этого опять шум был, мать снова мне выговаривала.

Начищенная песком и водорослями, посуда обычно сушилась на берегу. А я помогал братке Володе чинить снасти. Только на минуту он отлучился, я тут же нашел себе дело. Сначала закачалась на воде зеленая миска. Следом за ней, осев тяжело, как груженная сазанами лодка, поплыла сковородка. Успел отправить в плавание и таз для мытья. Братке пришлось догонять посуду и вылавливать ее а ж в камышах.

Из-за этой посуды меня теперь не оставляют одного и на минуту. Везде всегда с собой берут. Но мне не хуже. Я ведь люблю путешествовать: хоть в телеге, хоть в лодке.

Одну за другой спускаю на воду лодчонки, и они уплывают. Я уже отправил целую флотилию. И вся она исчезла без следа. Провожая глазами лодчонки, пропадающие в пространстве, глядя на струение воды, на трясущиеся тростники, я смутно ощутил бесконечность и всепоглощающую способность пространства. Разумеется, я не мог в этот момент до конца понять, тем более как-то объяснить себе это ощущение. Но я помню, как вдруг впервые в жизни ощутил бесконечность пространства и почувствовал нечто похожее на угнетение или растерянность.

Я тогда даже чуть было не захныкал. Но рядом находился отец. Он ходил по грудь в воде, проверял, надежно ли поставлены сети. Я пожаловался ему, что мои лодочки куда-то уплыли. А он мне посоветовал не делать их, раз они уплывают.

На становище вернулись поздно. На небе уже появились первые стаи звезд, а в жестких степных травах разноцветных кузнечиков сменили сверчки, одетые в черные панцири.

— Сенька, небось, хныкал, — услышал я голос матери, укладываясь спать в масахане — марлевом пологе.

— Весь день рта не открывал. Верно, еще воды боится. Напуган ведь в прошлом году… Завтра опять возьму. Пусть привыкает к рыбалке. Да и помощник все же. Где тычку подаст, где за камышок попридержится. Как-никак четыре руки, а не две…

Узнав, что меня завтра снова берут на рыбалку, я даже пискнул от удовольствия в своем марлевом масахане, И тут же закрыл глаза, чтобы поскорее уснуть. Мне хотелось приблизить миг радостного пробуждения.

3. НА ПЕРЕКАТЕ

Вода пенится и клокочет. А в глубокой яме, где живет страшный Сом-Лака, медленно и торжественно кружат черные воронки водоворотов.

На середине реки вода захлестывала телегу, вырывала клочья соломы, вспучивала брезент, которым было закрыто наше имущество.

Вот уже унесло что-то из одежды. Вот уже наперегонки с клочьями соломы уплывает мое ружье!

Родители стоят по пояс в воде и ничего не могут поделать. Мать держит меня на руках. Отец же погоняет быка, старается вывести его на отмель еще до того, как телега остановится. Не дай бог, если телега остановится! Бык сразу же утонет — он ведь под ярмом.