Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Маричика все вертится в своей постели. Она уже отвыкла ложиться так рано. Ночник погасила — не нужно ей никаких книг, никаких журналов. Уснула. Дышит ровно и глубоко. Так дышала она, когда была ребенком, когда я по десять раз на ночь вскакивала, чтобы укрыть ее, чтобы еще раз взглянуть на ее круглое милое личико. Я накрывала ей ручки и целовала их, убирала ей волосы со лба, легонько, легонько, чтобы не потревожить ее, хотя я знала, что она спит глубоко и ничто не может ее потревожить. Куда же девалась вся эта любовь? Как это куда? Разве я больше не люблю Маричику? Вся моя любовь к ней сжалась, насторожилась и только и ждет знака с ее стороны, чтобы броситься к ней, чтобы превратиться в былое тепло, в былую силу. Только знак с ее стороны, или, скорее, ее возвращение к самой себе. Не могла же она полностью стать иной. Все равно как снять что-нибудь с полки, скажем, подсвечник, а на его место поставить сковородку. Человека нельзя подменить. Нельзя, как в сказке, унести его из постели, а на его место положить другого. Какой долгий кризис. Какая долгая и тяжелая болезнь роста. А если все-таки не временный кризис? Ведь ей почти двадцать лет. Может быть, именно так развиваются люди? Что касается Санду, то зазнайство таилось в нем с детства, оно только развилось со временем, тут все ясно. Но Маричика! Лучше не думать, лучше об этом не думать. Там, в кабинете, Андрей. Я на минуту забыла о нем. Сейчас я тихонько поднимусь, накину халат и незаметно пройду через холл. И увижу его в открытую дверь. Может быть, ни завтра, ни послезавтра он не придет. Надо запомнить его образ, вот эту голову, подбородок. Вот он посмотрел вверх, в угол комнаты. Он что-то вспоминает или подсчитывает в уме. Магда наклонилась над столом, пишет. Какие у него прямые плечи, и шея поднимается из них, как ствол. Его большие чистые руки с тонкими пальцами лежат на столе. Довольно, довольно, а то он может заметить. Теперь мне надолго хватит. Теперь я укрою тебя под веками, укрою глубоко в груди, унесу с собой твой образ, а потом, засыпая, накрою свое лицо твоими ладонями и увижу тебя во сне.

Быстро распустились почки на вербах. Весна сменилась ранним летом, очень теплым, гнетущим. Поднялась трава, раскрылись листья на каштанах. Какая-то вялость ползла по улицам города, просачивалась в дома, проникала в людей, взбодренных на миг хлесткими призывами весны и сейчас вновь ослабевших.

Винтилэ переносил эту вялость болезненно. Утром, отправляясь на службу после холодного душа и тщательного бритья, он уже не чувствовал себя так бодро, как прежде. Он торопился, но его ноги, его тело не поспевали уже за желанием поскорей оказаться на месте. На Магду непривычно теплая весна никак не подействовала. Она много работала, по утрам торопилась на фабрику, торопливо возвращалась домой под вечер, приводя с собой иногда Андрея, поздно ложилась спать, вставала рано, разбрасывала по всему дому свои вещи, отшвыривала на ходу туфли, обедала на краешке стола и убегала. Только ужинала она в кругу семьи. Это было ее единственное жертвоприношение близким. И снова садилась за работу. Эти синтетические волокна, их формулу еще нужно было найти, и найти поскорее, прежде чем выйдет на пенсию главный инженер Тунару, вместо которого могут, как всегда оттесняя женщин, назначить не ее, Магду, соответствующую этой должности, а ее соперника, инженера Думу.

Винтилэ устал ждать. Те, в Бухаресте, растревожившие и обнадежившие его, все реже и реже подавали признаки жизни. Все сильнее болела печень. Но его недомогание замечала одна Анишоара, которая, сохраняя положенную дистанцию, все упорней и настойчивей советовала ему обратиться к врачу. Как-то она даже пригрозила позвонить госпоже Чобану и заявить ей, что подобное невнимание к такому человеку, как ее муж, непростительно. Винтилэ испугался, сильно побледнел, но быстро опомнился и строго заметил секретарше, что просил бы ее ограничиться служебными обязанностями. Анишоара, однако, не отступила и на следующее утро снова напомнила ему о враче, впрочем не упоминая больше о его жене.

— Знаешь, Вики, — говорила она машинистке, — мне его жаль.

— Кого, этого отшельника?

— Ей-богу, жаль его, как собственное дитя. Конечно, он медведь, конечно, он необщителен, но сердце у него доброе.

— У него? Да он хоть одному человеку помог у нас, хоть одного продвинул?

— А ему кто помогает? Зато он дает возможность продвинуться тем, кому это нужно и кто это умеет. Дома, наверно, никто о нем не заботится. Дочь его шляется по городу, как пугало, сын ходит важный, словно аршин проглотил, а его женушка за все четыре года, что я у него секретаршей, ни разу не позвонила. Матею, помню, когда я работала у него, жена по пять раз на день звонила — все проверяла его. А до нашего никому дела нет. Я поначалу думала, дома перед ним все навытяжку стоят, а уж потом поняла, что им на него наплевать.

— Да он, наверно, и дома такой надутый.

— Поверь мне, Вики, он слабый и несчастный человек… Он только прячется за свою строгость…

— Ну ладно, бог с ним!

В душе у Винтилэ смешалось столько огорчений, что он уже не мог их различить, отделять одно от другого. У него было такое ощущение, будто он сидит в поезде, несущем его по неверному пути и летящем неизвестно куда по бесцветным унылым полям, а машинист пьян и спит. И он, единственный пассажир этого поезда, никогда не доберется до места. Он давно потерял на каком-то вокзале жену, на другом вокзале — детей, но даже не заметил остановок, где они могли выйти, а может быть, он потерял их в пути. На что ему врач? Чтобы узнать, что у него рак? Когда тот его доконает, он и сам узнает — и он, и все вокруг. Строительство новых вилл на горе шло туго, материалы задерживались, планы пришлось дважды переделывать, это потребовали из центра, но если бы ему все же удалось закончить эти виллы раньше, чем болезнь подкосит его, тогда, возможно, кое-кто понял бы, какую интересную идею воплотил он в жизнь. Санду никогда не спрашивал, над чем он работает. Он даже не спросил, какая часть склона застраивается по проекту отца.