Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука

Его не интересовало ничего, кроме поэмы, «в которой ты ничего не поймешь, папа», как уверял он, смеясь. Он подолгу запирался в комнате, писал, потом шел в город, возвращался поздно, иногда на рассвете. Винтилэ лежал и слушал. Дважды открывались и закрывались двери. Дети являлись друг за дружкой. Иногда ему удавалось обо всем забыть, это случалось на строительной площадке или в кабинете, где он склонялся над проектом. Тогда его охватывала жгучая радость. Но по пути домой он снова обо всем вспоминал. «Сегодня, — думал он, — сегодня я поговорю с ними, как подобает отцу!» Но, придя домой, молчал, молчал весь вечер напролет. Он смотрел на своих детей и не мог отыскать нужных слов. Они бы только высмеяли его. Нет, размышлял он, чем стать предметом их насмешек, уж лучше пусть все остается по-старому. Выходит, он совсем никудышный человек, гордец, отступившийся от детей из страха быть осмеянным ими. Магда, по крайней мере, пребывала в полном неведении, боготворила Санду и старалась не обижать Маричику. Ей казалось, что она понимает своих детей и это омолаживает ее. Понимает! Как-то Санду оставил на столе, на самом виду, столичный журнал со своими стихами. Винтилэ действительно ничего в них не понял. Это была какая-то безграмотная мешанина из звезд, червей, полярного одиночества, внутренней дрожи, пропастей, бесполых гелиотропов — и все это без знаков препинания и без всякого смысла. «Не ищи в моей поэзии чувств, отец, там их нет. Они теперь не в моде». Он и в самом деле не нашел в стихах никаких чувств и напрасно стал бы искать в них каких-нибудь мыслей. Они были, по-видимому, глубоко запрятаны. Иногда он вдруг замечал сочувственный взгляд Лилианы, какое-то сострадание, доходящее до него. Тогда он избегал ее, со страхом и неприязнью. Не хватало еще, чтобы она жалела его! Чтобы он почувствовал себя еще более униженным, ждущим внимания и ласкового слова. Нет, уж лучше эта полульстивая-полуискренняя угодливость Анишоары, которая, по крайней мере, получает зарплату, подавая начальнику чай и обезболивающие таблетки и принося ему по утрам свежие булочки, продающиеся прямо у пекарни, рядом с ее домом. Анишоара не была чувствительной, скорее услужливой, немного даже подобострастной, но не посягала при этом на главного архитектора своим сочувствием и соболезнованиями. Правда, она досаждает ему постоянными советами обратиться к врачу, с тех пор как узнала, что он болен, но это, видимо, входит в обязанности преданной секретарши. И все равно Винтилэ не стал выдвигать ее на премию. Чтобы она не подумала, что теперь ей платят за преданность. Вот Мария Андроеску, чертежница, та получала одну премию за другой, но заслуженно: в каждом квартале она перевыполняла норму.

По вечерам приходил Андрей, но не всегда. Иногда, уже дойдя до улицы с каштанами, в конце которой стоял дом Чобану, он неожиданно поворачивал и шел на другой конец города к своей Эмилии. Он знал, что Магда не обидится. Магда ждала его каждый вечер, но если он не появлялся, садилась за работу одна. Эмилия тоже ждала его каждый вечер, и если он не приходил, ложилась спать одна, а если он приходил слишком поздно, закончив работу с госпожой Чобану и проделав довольно долгую прогулку по тихим пустынным улицам, чтобы немного развеяться после целого вечера расчетов и вычислений, бывала рада его приходу. В таких случаях она даже не вставала, а только придвигалась к стене и сонным голосом говорила: «Поищи в холодильнике, съешь что найдешь», — и тут же засыпала, чтобы потом еще раз на миг проснуться, услышав, как он забирается под одеяло, протиснуть руку ему под плечо, прижаться губами к его щеке и снова провалиться в глубокий сон.

Андрею нравилась семья Чобану, где его, как он сам добродушно говорил, никто не раздражал. Он восхищался трудолюбием и энергией Магды, работая с которой он мог рано или поздно получить большую премию, что было бы и для него и для нее серьезным материальным подспорьем. Ему нравилась сдержанность Винтилэ Чобану, молчаливость и скромность Лилианы. Когда он смотрел на нее, она казалась ему увядающей лилией, кем-то забытой в комнате. Он и сам не знал, навеян ли этот образ созвучием ее имени с именем цветка или же в самом деле есть что-то схожее между лилией и этой немолодой женщиной. Ему приятно было видеть, как весь вечер сидит она в холле, вяжет и посматривает, медленно поднимая голову, то на него, то на свою сестру Магду. Дети выскользнули у нее из рук, размышлял он, и ей не за кем стало присматривать. Будучи оптимистом, Андрей полагал, что с детьми Чобану все в конце концов уладится. Возраст, конечно, дает о себе знать, сбивает их с толку, но когда-нибудь, думал он, повзрослеют и они. Он не особенно вдавался в свои чувства к этой семье, в которой проводил столько вечеров. Он испытывал к этим людям добрые чувства и вовсе не хотел знать, сколько равнодушия примешивается к этим чувствам. Не знал Андрей и того, сколько примешивается честолюбия к кропотливой работе, в которую он был погружен днем и ночью. Он научился не копаться в себе и в других. Сейчас он переживал период затишья, которому радовался. Знал, что в какой-то день он вдруг развернется, как долго сжимаемая пружина, распрямится, займется чем-то другим, будет искать чего-то другого. Вся его жизнь состояла из этой смены бурь и отдохновенного покоя. Когда наступала буря, с ним что-то происходило, он продвигался еще немного вперед, когда же его охватывал покой, он отдыхал и чувствовал, что отдых ему на пользу. Дома у него были книги, канарейки, глиняные и бронзовые фигурки, с которых ему нравилось смахивать пыль в свободное время и рассматривать их на свету. У него была Эмилия, была работа. Да, ему нравились эти безмятежные дни.

Приходя в дом Чобану, он одаривал всех теплым, дружеским взглядом из-за стекол очков и приветливой улыбкой, слегка раздвигающей его четко очерченные губы. Он торопливо подхватывал садовую лейку, в которую Лилиана набирала воду под краном, чтобы отнести ее на грядки к левкоям (как устала эта женщина, думал он, как дрожат у нее руки!), одалживал Винтилэ газету, которую тот забыл на работе, забивал Маричике гвоздь, вылезший в туфле и царапающий ногу. Садились ужинать. Магда без умолку говорила. Потом они шли в кабинет и не замечали за делом, как проходил вечер. Иногда только он отрывал взгляд от расчетов и замечал в холле тихую поблекшую лилию. Это было ему приятно. Словно тень какого-то